– Что с ней будет? – снова спросил Костя.
Ответа она опять не расслышала. Шум воды прекратился; Фарит Коженников вошел в комнату, и Сашка на секунду зажмурилась. Только на секунду; Фарит был в легких светло-серых очках, почти прозрачных – и все-таки непроницаемых.
– Мне уйти? – глухо спросил Костя.
Коженников поставил на полку две вымытые чашки. Сашка мельком вспомнила, что пила кефир вчера утром и не успела сполоснуть посуду перед занятиями.
– Если тебе нечего делать, сынок, можешь сходить в гастроном на углу и купить чая, печенья и растворимого кофе. Вот это будет подлинная забота о Саше Самохиной. Сбегаешь?
– Да, – сказал Костя после коротенькой паузы.
– Тогда вот тебе деньги, – Фарит сунул руку в карман кожаной куртки.
– Не надо. У меня есть.
И Костя вышел, не оглядываясь на Сашку.
Она посмотрела на листок под своей рукой. В самом центре, почти скрытый каракулями, чуть подергивался недорисованный знак. На глазах терял объем, сплющивался, пока наконец не замер. Фарит аккуратно вытащил лист из-под Сашкиных стиснутых пальцев, поднес зажигалку. Бумага полыхнула. Коженников открыл заслонку крохотного камина и положил клочок огня на закопченные кирпичи.
Открыл пошире форточку:
– Всемогущая, да?
Сашка потерла глаза: их жгло, будто от долгого взгляда на солнце. Лились мутные слезы, наконец-то смывали столь тщательно наложенную тушь для ресниц.
– Они за тебя боятся, – пробормотал Коженников. – Но они не знают тебя до конца. Если бы знали – убили, во избежание мировой катастрофы…
Он говорил, кажется, с иронией. Он насмехался. А может, и нет.
Сашка смотрела на карандаш. Коженников вытащил на середину комнаты табуретку и уселся перед ней – совсем рядом. Она могла бы коснуться его, если бы захотела.
– Чувствуешь себя, как джинн, которого выпустили из бутылки? Готова строить дворцы и разрушать их? Можешь все, все на свете?
Теперь он казался серьезным. А может, издевался.
– Я не могу остановиться, – прошептала Сашка. – Я не могу – не быть.
– Можешь, – сказал Коженников, и от звука его голоса Сашка вздрогнула. – Потому что я