Карандаш сам вынырнул из точилки, острый, как иголка. Воля. Творение. Слово. Что я делаю, в панике подумала Сашка, в то время как все ее существо, могучее и гибкое, окрепшее и развившееся на задачах и упражнениях, жило – существовало, располагалось в пространстве, функционировало, действовало, продолжалось, длилось…
А потом и мысли оборвались. Скачком перешли на следующий уровень, невыразимый привычными словами. Карандаш скользил, не отрываясь, выводя символы со вложенным четвертым измерением. Блики солнца на воде, маленькое весло – желтое, ярко-желтое, пластмассовое. Это еще не любовь, это предчувствие, преддверие, это…
Дверной звонок ударил, как пожарный колокол.
Никогда раньше к Сашке в мансарду не приходили гости, она и не слышала никогда этого оглушительного трезвона; дернулась рука. Сломался карандаш. Сашка в ужасе уставилась на лист бумаги с мерцающим, почти законченным символом.
Звонок не прекращался. Сашка выглянула в окно и увидела внизу, на пороге с двумя львами, Коженникова – но не Фарита, нет. Костю.
* * *
– Ф-фу… Ты меня напугал.
– Чего тебе бояться? – Костя подозрительно оглядел комнату, потянул воздух носом. – Что-то сгорело?
– Да так… Бумажный мусор. Ты присаживайся.
Костя опустился на край табуретки. Оглянулся, на этот раз внимательнее:
– Здорово тут у тебя. Не то что в нашем крысятнике.
– Что, разругался с женой? – вырвалось у Сашки.
– Уже донесли? – Костя смотрел в сторону.
– Все на поверхности, – Сашка вздохнула. – Чаем тебя угощать не буду, не обессудь, кончился чай. Что сказать-то хотел?
Костя качнулся вперед-назад, вдруг так ясно напомнив Фарита Коженникова, что Сашке стало не по себе.
– Чего они от тебя хотели? Зачем вызывали? Я видел:
Сашка вздохнула. Собственно, Костя был единственным человеком, которому она могла рассказать все; ну, почти все. Без некоторых подробностей.
И она рассказала. Костя слушал, напряженно подавшись вперед, механически вертя в пальцах сломанный карандаш.
– Ты хочешь сказать, что