— Ты пошла за ним в Кастинию, — тем не менее продолжает Дор. Неужели не слышит того же, что слышит Кит? — Выбрала те же кафедры. Стала личным магом принцессы. Пошла на войну. Стала помогать воевать…

— Достаточно, Дор, — зло шипит она. — В любом случае, я не вижу, что повторяю теперь.

— Предаешь его.

Быстрые шаги.

* * *

— Даже если — если! — я соглашусь отпустить вас обоих и не трогать Кита, нам нужно будет выбраться отсюда.

— Я знаю.

— Это военный лагерь, Дор. Из него так просто не выйти.

— Кит умеет создавать иллюзии. Я умею защищать. Этого должно хватить.

— Я тоже кое-что могу.

— Да. Показать нам дорогу.

* * *

Сихар был недоволен. Впрочем, нет. На самом деле он был вне себя. Ярость пламенела в нем, как огонь, пожирающий соломенные крыши, старую ветошь, сухое дерево, и горечь покрывала душу, как жирная черная сажа. Кровь вскипала в жилах, сердце готово было разорваться от испепеляющего гнева, от жажды расправы, от порочности и недопустимости происходящего…

Готово было. Но не разрывалось. Потому что свое горячее сердце Сихар с детства усмирял холодным, как лед, ясным, как горный хрусталь, разумом. Он приучал себя, что любое смятение души, любая вспышка, любое движение чувств проверяется простым, но страшно действенным вопросом. «И что потом?»

Его сердце, честное сердце изульца, чтущего Великую Матерь, сгорало от стыда и ненависти при одном взгляде на эту саидх. Все его естество восставало против нее, против черной, ужасающей магии, которую творили одетые в перчатки руки. Сихар знал, что колдунья прячет под тонкой телячьей кожей, во что чары превратили ее ладони — видел однажды мельком, когда она их перебинтовывала. Мергир должен был казнить ее, как только взял в плен — нет, раньше. Как только увидел колдунью в окружении демонов на берегу Танияры. Уничтожить это порождение зла и тьмы, стереть с лица земли…

«И что потом? — спрашивал спокойный, холодный голос разума. — Если бы не колдунья, Мергир бы умер от той злополучной раны, полученной на охоте».

«Зато из-за колдуньи его зарезали проклятые реикх, — зло шипело в ответ сердце. — Достойная вали смерть, ничего не скажешь!»