Я вышла в кухню в домашнем мягком костюме — туника с брюками, — с распущенными волосами, в меховых тапочках. И уткнулась в широкую спину Августа. Он не услышал шагов. Я тихонько свистнула, он резко обернулся, увидел меня и от неожиданности стал икать.

Меня разобрал смех. Смех не очень здоровый, но я только сейчас поняла, как рада видеть Августа и какое чувство личной защищенности он дает мне. Подала ему стакан воды и пошла варить кофе.

— Чертовски рад тебя видеть, — выговорил Август, победив наконец икоту.

— О как. А я думала, ты ругаться будешь, поэтому сварила тебе каши.

— Каша! — Август поднял палец. — Это лучшее, что могло произойти сегодняшним утром. Ладно, сначала дела…

— Дела такие, что не пугайся: в гараже стоит полицейская машина, а в гостевых комнатах возле моей спальни сидят двое оперов. Крюгер решил, что в твое отсутствие мне нужна охрана, и отвертеться я не сумела.

— Скажи Теду сама, чтобы завтрак им отнесли туда, — попросил Август. — Не надо, чтобы они спускались. Я не готов сейчас к встрече с незнакомыми людьми, особенно в полицейской форме. После завтрака пусть уезжают. Я ведь уже вернулся.

Путешествие явно не пошло Августу на пользу. Даже его холеная физиономия, сохранявшая в любой ситуации одно и то же выражение, осунулась и побледнела. Первым делом он расставил по местам машинки, которые брал в дорогу, вот уж не знаю для чего — поиграть или для душевного равновесия. Потом вернулся на кухню, распахнул холодильник, сказал: «Ага!» и схватил кастрюльку с гречневой кашей в сметане. Гречневая каша уничтожала в нем аристократа одним своим видом. Я об этом знала, конечно, потому и сварила — нет лучшего средства вернуть шефу прекрасное расположение духа.

Вытащив кастрюльку, Август добыл себе ложку и тут же принялся есть. Прямо из кастрюли, не разогревая, стоя у разделочного стола. Ел он размеренно и упорно, а я смотрела и умилялась. Все-таки вид обедающего мужчины согревает сердце любой нормальной женщины. Насытившись, Август с явным сожалением поглядел в кастрюльку, где осталась едва ли треть, и спрятал ее на нижнюю полку холодильника.

— Как слетал?

— Ужасно. Не то слово. Пришлось терпеть весь этот ритуальный бред. Я никогда не женюсь, честное слово. В том смысле, что никогда не соглашусь присутствовать на своей свадьбе. Пусть гуляют без меня.

— Я удивилась, зачем ты вообще полетел. Ты ж не общался с сестрой.

— Тебе так кажется. Мы были очень близки примерно до ее четырнадцати лет. Потом у нее начался «собачий возраст», и мы… слегка поссорились. Нет, я не мог не поехать. Ира обиделась бы навсегда. Она очень памятливая. Один раз — и на всю жизнь.