Она говорила об этом так, как будто ее шесть лет были не год назад, а целую вечность! Впрочем, нет. Все, что было до FV — было вечность назад.

Сила, поддерживающая равновесие и справедливость. Не Бог, ведь Бог непостижим. Просто сила. Но и она не справится в одиночку. Все взаимосвязано. Ни люди, ни эта сила не могут существовать по одиночке. Быть может даже эта сила — плод коллективного сознания целой планеты, как Ноосфера Вернадского. Сфера разума!

— Этого уже тоже не постичь, — остановила полет его мыслей Настя.

— А я? При чем тут я? Твое место в этой картине понятно — ты просто сильнее других. А я?

— И ты.

Вот теперь все стало кристально ясно. Он был почти прав с самого начала. Он такой же, как она, только стоит по другую сторону баррикад. Настя — исцеление, он — наказание. Вот только она еще ни разу не подарила ни толики своей силы никому, кто бы этого не заслуживал, а он, они с Бабаем, почти наверняка убили многих, кто не заслуживал смерти. И как убили…

Детство! Тогда, в автобусе, Настя сказала ему, что когда-то в детстве он знал о существовании зла внутри себя, но заставил себя забыть. Как легко он списал эти слова на Бабая, которого тоже заставил себя забыть в четыре года. Тогда ему показалось, что он вспомнил все, что произошло много лет назад за верандой в детском саду…

Нет, теперь, только теперь он вспомнил все. Когда лоскут содранной, залитой еще теплой кровь кожи опускался на его плечи, он испугался не вида крови, и не жестокости Бабая, а своих мыслей. Той ненависти, которая алым огнем опалила его разум. Его воспитателя убил не Бабай — они убили его вместе. Женя, и его второе «Я» истязали его с одинаковой яростью.

Бабай был прав. Он — не демон, живущий в его сознании, он просто его второе «Я». Проекция Жениного сознания на казавшийся ему жестоким и отвратительным мир. Его оружие против всего мира, которое он, слава Богу, пустил в ход в детстве лишь однажды. А ведь мог сделать это еще и еще. Мог вывернуть руки из суставов маме, когда та отказалась купить ему мороженое, остановить сердце отцу, когда тот шлепал его за какую-либо провинность. Мог, легко мог!

Тогда, в детстве, он услышал голос равновесия. Голос Силы, избранником которой он был. Тогда он внял этому голосу, признал, что они с Бабаем были слишком жестоки. Чудовищно жестоки! Признал, что должен применять свои таланты лишь тогда когда велит ему его шестое чувство — когда сходятся воедино два «хочется», как описывала это чувство Настя.

Признал, но не согласился. И где-то внутри продолжал верить в то, что он имеет право казнить или миловать, имеет право решать, кому жить, а кому умереть. А поскольку внутренний запрет на «казни» уже стоял, то роль палача взял на себя Бабай.