Дело сделано.

Бомбы бывают пороховые, тротиловые, ядерные. А бывают – информационные.

Передо мной на столе лежала информационная бомба. Снабженная такой аппетитной оберткой, что не схватиться за нее было просто невозможно.

До часа «икс» оставалось менее двух недель.

* * *

Время внезапно остановилось. Не происходило ровным счетом ничего. Никто не спешил арестовать или похитить меня, и даже угроз не поступало. Обо мне словно забыли. Словно заговорщики решили: их совсем не интересует наживка, которую я так старательно прилепила к своей бомбе. У меня было ощущение, будто я бежала, задыхаясь, бежала из последних сил, стараясь пролететь этот марафон со скоростью спринтера, чтобы опередить врага, – а на последнем километре внезапно вместо финишной прямой оказалась в комнате, обитой толстыми мягкими матами. И я валяюсь на полу, сучу ногами, словно все еще бегу, а звуки тонут в матах, и я бьюсь в припадке, как эпилептик, но вся эта деятельность – она происходит только в моей голове. В моей фантазии. А мир продолжает жить, как ему хочется, размеренно и неспешно, не подозревая, какую судьбу и какие катастрофы я для него выдумала.

Так прошло трое суток, мучительных настолько, что я начала подумывать: не пора ли к психотерапевту? Допустим, к тому же Лоренсу Хикати. Он квалифицированный и надежный, у него подписка о неразглашении, он работает на федеральную безопасность. Конечно, он занят… Впрочем, можно обратиться и к врачу леди Памелы Торн-Маккинби. Да неважно к кому, внезапно поняла я, потому что устала от эмоционального напряжения и хочу выговориться. Не о том, чем занимаюсь, нет. О том, что мне надоело жить в подвешенном состоянии, я хочу какой-нибудь определенности со своим будущим…

В тот самый момент, когда я почти докопалась до причин своего депрессивного состояния, позвонил Лоренс Хикати. И, отчаянно смущаясь и изо всех сил недоговаривая важных подробностей, спросил, могу ли я приехать в Эдинбург. Срочно. Ну то есть прямо сию секунду приехать.

– Лоренс, – произнесла я с нажимом, мигом позабыв о том, что собиралась обратиться к нему за помощью, – вы понимаете, что ваша просьба звучит странно? Вы не хуже меня знаете, с кем мы работаем. Ваша просьба без объяснения причин может скрывать все, что угодно. От того, что вы устали и вам не с кем сходить в музей, до того, что вашу матушку взяли в заложники и пообещали отдать только в обмен на меня…

– Нет-нет, – он даже испугался, – что вы! Делла, не беспокойтесь. Я знаю, что выгляжу беспомощным и слабым, но поверьте, это впечатление весьма далеко от истины… Честно говоря, да, были попытки подчинить меня через мою маму, но все они завершились плачевно для хитрецов. Весьма плачевно, я бы сказал. В прямом смысле. Я не хвастаюсь и не преувеличиваю, но эти люди действительно рыдали, когда сдуру решили пойти со мной на переговоры. Впрочем, это я их вынудил на этот шаг… – Он подавился словами, помолчал несколько мгновений и признался: – Вы правы. Я должен, конечно же, должен объяснить. Просто я очень взволнован. Я не люблю, когда люди видят, что я не совсем хорошо владею собой и своими эмоциями. Моя мама никогда не видела меня взволнованным. Наверное, это такая психозащита… не хочу об этом думать. Делла, видите ли, приехала Леони. Сюда, в Эдинбург. Она просит о встрече с вами.