– Привет, – сказал он совершенно спокойно и удобно уложил на коленях почтовую коробку в красочных штемпелях.

Я поздоровалась. Кер погрузил багаж Августа и вывел машину на трассу, соединявшую аэропорт и Новый Город. Август все оглаживал коробку.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

– Нет, с чего ты взял?

– Я подумал, ты приехала встретить меня, чтобы в пути обсудить какой-то вопрос. – Он перевернул коробку. – Это Ира была.

– Спасибо, я узнала.

– Я на всякий случай. Я сам не узнал ее, когда встретил в Нью-Йорке. Она хочет повидаться с родителями. И с тобой познакомиться. Ты по-прежнему ее кумир.

– Она прекрасно выглядит.

– Спасибо. Я передам ей твои слова, если ты не против.

– Конечно.

Август еще помолчал. Покосился на меня, потер румяные щеки:

– Я правда такой краснорожий?

Как и все блондины, Август не умел загорать. Попав под злое солнце, он становился оранжево-багровым, а не смуглым. Пока мы жили в Израиле, честно выполняя все назначенные врачом процедуры, Август не задумывался о том, что видит в зеркале. Ну подумаешь, пару раз мы сходили погулять за город. У меня после этого облупился нос, а Август сделался кирпично-красным. Почему-то он заметил мой нос, но не увидел свои щеки.

– Тебе опять на это намекнули?

– Ну, не совсем…

– Август, все в порядке. Ну подумаешь, ты обзавелся шикарным естественным загаром. И не три лицо, оно от этого не побледнеет, наоборот.

– Да, конечно, – поспешно согласился Август и тут же потер лицо.

– В Нью-Йорке тоже дождь? – спросила я, чтобы перевести тему.

– Да, везде. Очень мокрая осень. Я, – Август показал на коробку, – задержался. Мог вчера прилететь, но хотелось купить… Представляешь, двадцатый век. У меня всего три экземпляра такой древности. А что самое поразительное – к этим моделям прилагается оригинал.

– Машина двадцатого века?