Август почувствовал, что я смотрю на него, и ответил мне длинным косым взглядом из-под ресниц. Я отчего-то смутилась, отвернулась. А когда подняла голову – он все еще глядел на меня, и на лице появилась тень недоверчивого удивления. Радостного.

Может, он не совсем уж равнодушен ко мне?

Нет-нет, я знаю, он ко мне безумно привязан. Настолько, что мог бы жениться хоть сию минуту, просто чтобы я больше никуда не делась. Женился бы на своем душевном комфорте, а не на мне. Совсем не то, чего мне хочется. Но вдруг я ошибаюсь? За годы, проведенные рядом с Августом, я крепко вбила себе в голову, что этот огромный сильный мужчина на самом деле тревожен и мнителен, и временами я говорю не столько с ним, сколько с его фобиями и комплексами. Я привыкла думать, что мой великолепный босс на самом деле глубоко несчастное существо, которому некоторые эмоции просто недоступны. Но что, если это было удобно в первую очередь для меня, травмированной неудачным замужеством? Вдруг это я сама так защищалась от своих чувств? Август очень сдержанный, вдобавок его этика диктует поведение, которое мне кажется перегруженным условностями до нелепости. Но иногда я ловлю его взгляд, настолько красноречивый, что… что становится, честно говоря, страшно. Сладко и страшно.

Эндрю Кларк произнес речь. Я не в состоянии была сосредоточиться на ней. Составленная убогим, канцелярским языком – сам он ее писал, что ли? – невыразительная, скучная речь. Первое место в категории «Провальное выступление года». Несмотря на то что до конца года еще почти три месяца, я уверена, шедевр Кларка останется непревзойденным.

Суть речи сводилась к тому, что Август, такой-сякой-разэдакий, разорил Энстона, а потом еще и купил его титульную систему Калипсо. Ну и как дальше жить, спрашивается? Я бы на самом деле спросила, а кто купил остальные четырнадцать систем, и почему этих ловкачей никто не упрекает в желании поживиться и урвать кусочек. Но свое мнение я могу высказать один раз – при голосовании. Боюсь, ко мне еще не привыкли настолько, чтобы воспринимать всерьез как оратора.

Август слушал этот бред, исполненный обвинительной патетики, с легкой мечтательной улыбкой. Не знаю, о чем он думал в тот момент, может, о том, как будут выглядеть его машины в соннском музее, но впечатление создавалось почти пугающее. Сидит большой, сильный человек, глядит на мир ласково, внимает детскому лепету, и видно по нему, что с высоким собранием он считается лишь постольку-поскольку. Потому что ему самому этого захотелось, а не потому, что его вынудили.