— О господи, — упавшим голосом сказала Лена. — Эта банда авантюристов…

— Я про тех друзей, что постарше.

— О-о господи… — протянула Лена.

Виктор поймал ее взгляд и понял, что сейчас начнется истерика с попыткой настучать Гуревичу по лысине.

— А поезжайте-ка вы домой и поговорите как следует прямо сейчас, — сказал Гуревич. — И когда все с тобой согласятся, Витя, ты мне звони.

Виктор кивнул ему и, увлекая за собой жену, пошел к воротам.

— Пока Лешка не кончит школу, ни о каком переезде не может быть и речи, — сказал он на ходу. — Вообще никаких резких движений не будет, слово даю. Как по-твоему, это хорошее начало разговора?

— Отвези меня домой, — попросила Лена. — Просто отвези домой.

Виктор решил, что для начала и это ничего.

— Я Лешкин рюкзак забрал, — сказал он. — Представляешь, там внутри его любимая игрушка, модель «пятерки». Как он вчера по ней убивался, а она целехонька. Сто раз могла развалиться, но ее рюкзак защитил. Во дает Семенов! Кто бы мог подумать, что он такой сентиментальный, этот нано-джеймсбонд…

Позади них Гуревич вскарабкался на кучу мусора и уставился вниз. Там в яме, выстланной серым прахом, лежал голый Михаил. Он свернулся в позу эмбриона, мелко трясся, нечленораздельно скулил и время от времени щелчками сбивал с себя что-то невидимое — не то насекомых, не то пылинки.

В яму осторожно спускались крепкие парни в белых халатах.

* * *

Пять дней назад за минуту до звонка у Виктора екнуло сердце. Страшная болезнь сына что-то обострила в его психике, и с тех пор у Виктора случались порой невинные предчувствия. Он просто сел возле домашнего телефона. На этот звонок он должен ответить сам.

Телефон зазвонил. Виктор снял трубку.

— Привет, Витя, — голос был мужской, смутно знакомый. — Гуревич беспокоит. Помнишь такого?

— Тебя хрен забудешь, — проворчал Виктор. — Погоди, сейчас я в кабинет перейду.

С сомнением поглядел на датчик заряда радиотрубки. Лена опять болтала с подружками. Если Гошка вздумает жаловаться на жизнь и каяться в грехах, телефона на это не хватит. Впрочем, судя по интонации, каяться он точно не намерен. Вышел на свободу с чистой совестью? Или… Или не вышел?

— Приятно, когда тебя помнят, — сказал Гуревич. — Витя, у меня к тебе просьба. Я знаю, тебе тяжело ворошить прошлое, но ведь ты был талантливым исследователем…

— Гош, давай без экивоков.