– При таком освещении точно не разглядеть, но похоже на металлический осколок. Или на серебряное пламя.

– А может быть, на свернувшуюся саламандру, – вставила девушка, погладив больное место.

Ксан вздрогнул от ее прикосновения.

– Только и всего? – усмехнулся он. – Тогда пошли.

Я, должно быть, пропустил полдюйма кожи, когда обмазывался кровью, подумал он. Пробоина в кольчуге. Ну что же, скоро выяснится, серьезна ли рана. И даже если так, оно того стоило. Она стоит этого. Ожоги были для Ксана делом привычным, ему частенько приходилось их залечивать в ученические годы.

«Красота даром не дается», – говаривал Расс, доставая ледяную примочку, чтобы приложить ее к горящей коже.

Ксан и Саламандра спустились за Гарлендом к дороге, и все трое остановились, глядя в долину. Голубое небо потемнело. Во дворах деревень уже горели фонари, словно упавшие звезды, а закат раскинул по небу оранжевые и рубиновые вуали. Кое-где они неярко отражались от железных крыш домов и деревенских церквей. Небо постепенно продолжало темнеть, полосы сменили цвет на фиолетовый, зеленый и кобальтовый с золотыми прожилками и брызгами. Колокольни и дома стояли в долине, как стеклянное королевство из сна.

Боль притупилась, как тускнеет пламя, увиденное через закопченное стекло.

– Я тоже хочу научиться делать стекло, цветное, как делаешь ты, Ксан. – Саламандра взяла его за руку. – А еще хочу увидеть эти штуки, в которых написаны слова.

– Из тебя выйдет замечательный стеклодув. Мы будем делать такое стекло, какого еще свет не видел. Потому что кровь саламандры на мне и в тебе.

– Я хочу жить счастливо и умереть в один день, – прошептала она.

– Это демон вложил тебе в рот такие слова? Как такое возможно?

– Жить с тобой и умереть, Ксан. Да, это демон. Он вложил мне в рот разные слова, и хорошие, и плохие, слова-слезы и слова-богохульства, которые никогда нельзя говорить. – Она склонила голову к нему на плечо.

Теперь он видел, что во зло можно превратить все что угодно. «Неужели мир – горячее стекло, которое демон гнет, как хочет, в своих когтях? Но нет, не таково предназначение этого совершенного союза голубого неба и зеленой травы».

– То-то она удивится, когда увидит, что ты не всегда киноварной окраски с головы до ног, – заметил Гарленд, закинув мешок с черемшой за плечо. Он поглядел на пропитанные запекшейся кровью волосы Ксана. – Полагаю, сюрприз будет приятным.

– Как вы думаете, эти джинсы…

– Что?

– Да нет, ничего. – У стеклодува вырвался смешок. – Все нормально.

Крыши в долине замерцали и погасли, звезды, как искры, вылетели из небесного очага, и девушка ахнула от страха и восторга. Она как новорожденный ребенок, подумал Ксан, хоть и научилась говорить. Значит, он ляжет спать в мастерской, а ей уступит домик. Надо ей подрасти, прежде чем они смогут обручиться и жить счастливо до самой смерти. «Год и один день», – всплыло у него в памяти. Уж год-то и один день он подождет. Но он уже любит ее, с той самой минуты, когда помог ей выбраться из печи, а может быть, с того момента, когда прижал саламандру к щеке. Ее пролитая кровь пленила его сердце, словно мраморная плита была не оборудованием мастерской, а алтарем языческой богини, гранитным валуном, забрызганным жертвенной кровью, камнем, что много веков прятался в далекой жаркой роще сучковатых акаций. Саламандра горела в ярком огне, что плавил стекло. И у нее была душа.