Потом полиция поймала ее, когда она обрывала клумбу тюльпанов на садоводческой выставке. Когда она исчезла, Трапезунд обратил свое внимание на меня.

В ту минуту пришел поезд, и мест нам не досталось. Я держался за поручень, а Селеста за меня. Мы пели отрывки из «Кошек». Она хорошо запомнила слова. Другие пассажиры отводили взгляды.

Я понадеялся, что моя крестница забудет, о чем шел разговор. Начало истории напомнило мне, каково это – быть молодым и неприкаянным, когда некуда спрятаться от подступающего демона.

Но как только мы подъехали к станции «Хобокен», Селеста спросила:

– А где была мама, когда кот тебя заприметил?

Двадцать лет назад Хобокен был эдаким компактным, старомодным рабочим городком, и в моей памяти он остался черно-белым, как старая кинохроника. Мы шли от станции к улице Ньюарк, где вывеска в форме гигантской руки сулила суп из мидий.

– Когда кот начал ко мне присматриваться, и появилась твоя мама, – ответил я, шагая с Селестой рука об руку. – Трапезунд стоял в дверях комнаты, где я тогда ночевал, и смотрел на меня. Мне больше некуда было идти, и я сидел на кровати, раздумывая, что делать.

Потом я поднял голову и увидел девушку чуть старше меня, в самой короткой мини-юбке на свете. Она разложила свои сумки в алькове, где раньше жила Цветочница. Ее звали Джоан Мата. Она выглядела выше, чем была на самом деле, а еще у нее были удивительные глаза – золотисто-зеленые, как у тебя. Твоя мама провела все лето в Европе. С Энис они познакомились в Колумбии, и Трапезунда она знала еще с тех пор. Мне даже объяснять не пришлось, что творится. Стоило ей только взглянуть на Трапезунда, как он убежал и спрятался в кухне.

Но на самом деле Джоан тихо-тихо зарычала. Трапезунд среагировал так же, как кот сапожника и кошка из кулинарии, когда они видели, как мимо них несут Мими. Он задергал ушами, зашевелил носом и огляделся, испуганный и смущенный, как будто чуял кошку, но не видел ее.

Трапезунд так и не вышел из кухни. Энис понимала, что что-то здесь не так, но, как и кот, побаивалась Джоан.

– А почему у мамы не было аллергии на Трапезунда? – вдруг спросила Селеста.

Не успел я обдумать ответ, как услышал голос:

– Аллергия у меня началась позднее, доченька.

Улыбающаяся Джоан Мата стояла на крыльце «Супа из мидий» – длинного дома-лабиринта, состоящего из одних столовых.

Джоан была дизайнером, а муж ее, отец Селесты, Фрэнк Гален – архитектором. В тот день его не было в городе. Их дом напоминал выставочный образец его и ее работ. Какие-то его части вечно перестраивались и перепланировались. В ту неделю это была кухня.