– Мы стартанули, Никита, – вздохнул Химик за колонной. – Мы уже не на Земле.
– А где?
– Если б знать.
– Не, постой, постой! – заволновался Пригоршня. – А с Землей что? С континуум нашим? Он того… распался? Или мы его спасли?
– Я не знаю, – голос у Химика был какой-то пустой. – И Вил не знает. В том-то и дело. Ты понимаешь? Самое нелепое, самое ужасное в этой ситуации, это то, что мы, скорее всего, не сможет этого узнать никогда.
* * *
Лита тянула его за руку, подгоняла, пыталась хватать за плечи, даже прикрикивала, но Тоха едва плелся. Еле-еле волочил ноги, спотыкался, оскальзывался на склоне, съезжал и не замечал этого. Ему было все равно. Без бацька – что теперь делать? Как жить, да и зачем жить? Изверги убили бацьку, ад победил… А может нет? Может бацька был демоном в человечьем теле? Бес в него вселился, как Химик в тело гипера.
Может все, что Тоха делал до сих пор, неправильно?
От этих мыслей он схватился за голову, тоскливо застонал. Боль в душе усилилась, сердце начало болеть, хотелось умереть, пропасть, исчезнуть, чтоб ничего не было, сгинуть без следа, как… как бацька, сгинувший под ядовитой пленкой адского озера.
– Идем же! – Лита волочила его, не отпускала. Склон остался позади, под ногами была ровная земля. – Нет, бежим! Посмотри, что там сзади!
Тоха нашел в себе силы оглянуться. Мир сверкал и гудел, как дьявольский колокол. Верхушка пирамиды превратилась в косматый черный клубок – жуткий, всасывающий в себя пространство и время.
– Бежим! – она так рванула его, что заболело плечо. – Надо в тумане укрыться!
В тумане? До него наконец стало доходить происходящее. Больше нет тумана – есть ревущий белый смерч. Теперь это совсем не то спокойное тихое марево, в котором они с бацькой и девушкой бродили перед тем, как попасть к котловану. Войти в этот туман? Ну, нет!
– Стой, – он остановился, потянул ее обратно. – Не пойдем туда, не надо.
– Где же нам спрятаться?
– Нигде, Лита.
– Но как же, Тоша? – всхлипнула она. – Мы теперь умрем?
Они посмотрели на клубок лохматой тьмы в центре озера, которое стало кровавым пятном посреди белой вьюги. Чернота ширилась, росла, вбирая в себя мир.