Прецептор Павел всеми фибрами души перевоплотился в образ умного писателя-деревенщика родом откуда-то из разоренного большевиками дворянского гнезда. Не перевелись же дворяне-писатели, в самом деле, на Великой Руси?

Фермерствующий помещик Сан Саныч из рязанской деревенской глубинки в исполнении Пал Семеныча красноречиво разошелся на всю кремлевскую Ивановскую. Не шкандыбал будто черт с шестом по Неглинной! Казалось, будто он не по-английски, а русским языком великим глаголет от всего сердца. На площади Красной возглашает с Лобного места. Казнит проклятых городских обывателей-американофобов, не милует…

Все же, как бы он ни горячился, Сан Саныч ясно и последовательно излагал свою аргументацию, системно анализируя многочисленные характерные примеры из российских средств массовой информации и художественной литературы, изданной в России за последние 10–15 лет.

Попутно с некоторыми характеристическими образчиками книгоиздательской американофобии оказался знаком и мистер рашн америкэн Бармиц. Он и собственных-то примеров из горячих теленовостей и дебатов немало подбросил мистеру райтеру Сэнди.

Оба они неистово вошли в раж, всуе поминали Бога, рьяно перебивали друг друга, пока опять в ажиотаже припоминали террористическую атаку треклятых американофобов 11 сентября 2001 года.

— …Боже мой! Какой-то московский лох сердобольный, заявил, что американцев-де ему жалко, а вот Америку нет…

— …Тогда этот демократический, прости, Господи! охломон из Госдумы усмотрел в евангельской парафразе «кто не с нами, тот против нас», прозвучавшей в программной речи президента Буша, нечто фашистское…

— …О, Господи! Девять, слэш, одиннадцать стала линией перемены исторических дат. Она ввела новые геополитические координаты, джентльмены…

Разошедшиеся, не на шутку раздухарившиеся старички Булавин с Бармицем несколько озадачили двадцатилетнего Филиппа, не сразу взявшего в толк датировку девять, дробь, одиннадцать.

С приведенными же ими фактами и аргументами ему все было более-менее ясно. Однако он не понимал их стариковский задор, запал и заинтересованность пустопорожним разгребанием публичной грязи.

«Зачем, скажите на милость, регулярно смотреть на помоечные вести, гнилые времена, протухшие итоги по телевизору, мусолить вымазанные черной типографской краской газетные полосы, перелопачивать грязную макулатуру в бумажных обложках?

Неужто им это взаправду интересно, когда есть вещи более занимательные, чем лживая политика и дерьмовая массовая культура?

Пожилой возраст, наверное, на них так сказывается. Или, быть может, воздух деревенский, отдающий навозцем и лошадиным потом?..»