– …или нет, – отвечает он, как будто продолжая игру в «три камешка».

– Кажется, я тоже способна признавать свои ошибки и включать заднюю передачу. Я отменяю свое решение, – говорит молодая журналистка. – Я перееду к вам на неделю. Но ни на день больше. Захвачу Левиафана второго. Уверена, он поладит с Жоржем, Ринго, Джоном и Полом. Но давайте начистоту, Исидор. Провозглашаю три правила: 1) запрет меня трогать, 2) запрет меня возбуждать, 3) запрет…

Он касается пальцем ее губ.

– Боюсь, столько запретов мне не соблюсти. Слишком велик соблазн.

– Предупреждаю, если вы будете настаивать, то я, чего доброго… уступлю.

– Я вас не боюсь, мадемуазель Немрод.

– И еще одно. Это дело принципа. Умоляйте меня остаться.

– Умоляю, Лукреция, вы хотите остаться здесь со мной подольше?

– Согласна на пятнадцать дней.

– Шестнадцать?

– Ладно. Но не больше трех недель, – отвечает она.

Они смотрят друг на друга и снова чувствуют неудержимое желание смеяться. Лукреция замечает, что сам он ни на что не претендует.

Кажется, он отказался от всего избыточного, утяжеляющего, чтобы дать мне то, чего мне не хватало. Это и есть, наверное, «настоящая встреча»: два переплетающихся комплекса. Комплекс брошенности, повстречавшийся с мизантропией.

Он вытирает ее махровым полотенцем, массирует плечи. Она резко оборачивается, берет в ладони его лицо и впивается в его губы долгим глубоким поцелуем, от которого у обоих перехватывает дыхание.

Потом, не дав ему опомниться, она валит его на пол приемом своего лукреция-квондо, прижимается к нему всем телом и, оторвавшись от его рта, шепчет:

– Хочу вас прямо сейчас, Исидор.

– Сегодня решения принимаете вы.

Она срывает с себя остаток одежды и долго его ласкает, засыпая поцелуями с головы до ног.

Сколько можно тратить время на прелюдию?