И Алекс полез — то ли прочь из Солдаун-Мэнора, то ли еще глубже в него.
Наверху, в забитой всяким хламом низкой комнатушке, было темно. Узкие треугольные окна могли бы пропускать солнечные лучи, вот только солнце давно село. В тусклом свете, попадавшем сюда через открытый люк, Алекс все же разглядел растянувшиеся вдоль трех глухих стен полки, покрытые слоем пыли. На одной из них лежали циркули, иглы и ножи. На другой — книги, старше, крупнее, грубее на вид, чем в гостиной, приемной или в любой из библиотек. На третьей стояли черепа — какого-то грызуна, коровы, барана, ящерицы, обезьяны, лошади и человека.
Увидев это, многие сверстники Алекса завопили бы от ужаса, но Алекс большую часть жизни провел, боясь и ненавидя это поместье. Кричать ему надоело. Если он что и чувствовал, то благодарность: в эту темную беззвездную ночь дом наконец подтвердил все его страхи, показав свое лицо.
Возле четвертой стены, под треугольными окнами, стоял письменный стол, на нем лежала одна-единственная книга. Эта книга дышала.
Здесь и было сокрыто сердце ненавистного Алексу дома, маленькое и непримечательное: обычная закрытая книга. Он мог бы отвернуться, уйти, поставить панель на место и остаться со знанием, что видел бесчеловечную сущность поместья, подплыл к наживке и счел ее непривлекательной. Солдаун потерял бы над ним свою власть. Покинув комнату, Алекс уже не имел бы нужды в нее возвращаться.
Но вот он уйдет — и куда отправится? Разве что вниз и вниз, круг за кругом, в комнату, освещенную камином, к отцу, умывающему руки воздухом.
Алекс открыл книгу.
Он прочитал ее в свете тьмы за окном: ночь пламенем свечи падала на страницы, слова вбирали вязкий влажный блеск, вспыхивали.
Алекс касался страниц, и горящие буквы приставали к его пальцам — липкие, золотистые, сладкие, как сироп. Ему стало тепло. Его наполнила сила. И хотя не было ни слуг, ни фонарей, ни гостей, Солдаун наполнился светом.
***
Александр Норс, «достаточного» возраста, как он теперь был склонен говорить, перекинул язычок пламени с одного кончика пальца на другой, разглядывая огромный шатер, освещенный изнутри так ярко, будто участок строящейся дороги. Шатер поднимался над возделанными полями в засушливой части Родоса. Вдалеке высилась гора. Над головой застыли любопытные звезды. Они вглядывались в него всю его жизнь. Скоро он им устроит умопомрачительный спектакль.
Приближающиеся шаги. Он скрыл свой свет от мира.
— Сэр, — произнесла его служанка: хор китайских колокольчиков, кулак, дробящий стекло. Другие сказали бы, что это голос обычной женщины, но он-то знал — а также видел — правду. Ему полагалось знать такие вещи. — Мистер Альхадефс желает вас видеть.