Капитан прошёлся по этим лицам: настороженным, полным симпатии и искренней заботы о нём. И окончательно утвердился в мысли, что иного варианта просто не существовало.

«Ты говорила как-то, что все короткие дороги — это лишь способ срезать. Что мы прокладываем их из-за свойственной всем людям лени. И чем больше встаёт у нас на пути препятствий, тем он правильнее. Не стоит их обходить, говорила ты, иначе можно никогда не вернуться на прежнюю тропу», — обратился про себя Фоедрик.

Потом залез в карман и вынул компас. Сжал его с такой силой, словно хотел смять серебро, или впитать его через ткань и поверхность ладоней. Ничего не понимающий Стиворт подскочил к своему капитану, а тот вдруг покачнулся и стал оседать на колени.

— Я должен. Я должен… Эта самый длинный путь, самый длинный…

— Воды, — попросил старпом. Густас немедленно протянул ему свою фляжку. — Попейте, сэр.

— Оставь, — замотал головой Лайтнед. — Со мной всё в порядке. И не надо на меня так смотреть. Я этого не вынесу. Ваше сочувствие делает меня больным, а вовсе не жара. Из-за вашей благодарности я плохо сплю по ночам. Эта миссия… «Элоиза», зря я так назвал корабль. Вы похожи на неё. Такие же добрые, такие же терпеливые и глупые. О, Птица, какие вы глупые! Меня надо было связать, запереть в карцере, но вы продолжали выполнять мои приказы, продолжали уговаривать и спорить, хотя я ни разу вам не уступил. Где мы, господин Юсфен? Вы знаете? Я — нет. Я ничего не знаю. Во мне не больше мудрости, чем в пустом кувшине.

— Боги, да что с ним?! — испуганно крикнул Густас.

— Капитан, капитан, посмотрите на меня!

Лицо Лайтнеда зажали настойчивые руки, но заставить его поднять взгляд старпом не мог. И лишь хлёсткая пощёчина вернула бледно-серым глазам осмысленность. Фредрик замер. Его много раз били. Палкой, плетью, просто ногами. Били от злости, для того, чтобы наказать или просто — вырубить. Но лишь однажды его щека горела от подобной затрещины. Отец, он забыл о тяжёлом перстне, который вечно переворачивался камнем во внутрь, и больно ранил своего сына, оставив ярко-красную царапину. Она зажила всего за три или четыре дня, но память об ударе, как оказалось, осталась с Лайтнедом навсегда.

— Фредрик, как вы? — донёсся до него вопрос профессора.

— Не зовите меня так, прошу.

— Извините, господин Лайтнед, — поправился старик.

— И так тоже не зовите. Я должен вам многое рассказать. Боюсь, наша беседа затянется надолго, а потому, давайте лучше вернёмся к цеппелину. Солнце уже садится, скоро и так стемнеет, а у нас с вами нет ни одного фонаря.