Капитан переоделся в свободную рубашку и брюки, тщательно умылся, стараясь не смотреть в зеркало. Он долго изучал своё теперешнее лицо, но сейчас оно накладывалось на десятки других лиц: юных и старых, красивых и абсолютно непримечательных, вытянутых и круглых. И сквозь эти лица, эти маски и образы больше ничего не проступало. Память хранила сухое описание носа и рта, словно портрет преступника, написанный со слов свидетелей — бездушный, лишённый деталей и отпечатка личности. Для Лайтнеда тот портрет давно перестал что-либо значить, для тех, кто пришёл выслушать его историю — никогда не имел значения.

— Заходите, — ловя обеспокоенные взгляды гостей, без лишних церемоний захлопнул Фредрик за ними дверь. — Садитесь, где вам будет угодно.

— Как вы себя чувствуете? — отважился на вопрос профессор.

— Нормально. — Ответ явно не удовлетворил старика, так что пришлось добавить: — Не беспокойтесь, со мной не произошло ничего страшного.

— Верно, в здешней атмосфере все же что-то не то, — не поверил тот. — Вы так побледнели, шептали какую-то дребедень. Мы испугались, уж не галлюцинации ли это? Но, к счастью, сейчас вы, и правда, выглядите намного лучше.

Пока члены команды рассаживались, кто на кровати, кто — в кресле, сам командир цеппелина оккупировал стол, примостившись на его краешек. Привычка, кажется, подцепленная им лет двести назад от очередного носителя. Подобных заимствованных привычек у Лайтнеда накопилось не мало. И порой, замечая за собой очередной не характерный для себя жест или пристрастие к чему-либо, мужчина пугался: а вдруг тот, чьё место он занял, всё ещё прячется где-то в глубине его существа? Вдруг незримая частица чужого духа, запертая им, как тюремщиком, в клетке собственного тела отчаянно сопротивляется своему заключению?

— Атмосфера здесь не при чём, — снова возразил профессору Фредрик. — Ни плохие испарения, ни воздействие сверхкоротких волн, хотя, должен признать, сегодняшние открытия меня немало поразили. После нашего возвращения на корабль, я долго и мучительно подбирал слова для своего рассказа, но так и не нашёл. Мой старший брат обладал большим красноречием, я же слыл человеком действия. Наверное, поэтому, став немым на долгие десять лет, не особенно тяготился этим. Как я уверился после — быть слепым хуже. Но ещё страшнее быть прикованным к постели.

— Вы болели? — Густас округлил глаза.

— Болел, — кивнул капитан. — Но довольно. Моё вступление затянулось, пора переходить к первой главе. Как любят писать авторы романов, что продают в каждом втором книжном магазинчике: «Он очнулся в незнакомом месте. Его лёгкие всё ещё жгло от морской соли, и он непроизвольно закашлялся». Примерно так со мной и происходило в первый раз. До сих пор помню тот полутёмный сарай и острый запах пряностей, шибанувший мне в нос. Постепенно я выработал инструкцию, последовательность необходимых действий. Не всегда удавалось выполнить их сразу же, но к седьмому или восьмому своему пробуждению, я перестал теряться и паниковать. Ко всему можно привыкнуть, но кое-что по-прежнему застаёт меня врасплох. Кое-что я до сих пор не могу просчитать, кое в чём не улавливаю смысла и логики.