— Сложно с тобой спорить.

Нимфа глубоко и прерывисто вздохнула. Ее глаза сверкали в темноте нездоровым блеском, Дикарь вообще не был уверен, что она слышала, что он сказал.

— Я уже очень давно не смотрюсь в зеркала. Потому что каждый раз после этого на меня накатывает ощущение того, что от той девчонки, что четыре года назад на свою беду угодила в кисляк, уже не осталось ровным счетом ничего. У меня даже черты лица поменялись. Я другой человек.

И снова рейдер был вынужден с ней согласиться. С каждым днем от Егора Журавлева внутри него оставалось все меньше и меньше. Аврора между тем продолжила свой монолог.

— Да и что вообще есть норма? Для Хвоста нормой стало уничтожение нескольких миллиардов людей во имя своего крестового похода против внешников. Для внешников и муров — резать ни в чем не повинных людей на запчасти ради долголетия и здоровья своих толстосумов на той стороне. Для Барсука — скормить пустышам живьем самых близких мне людей. А для Тритона — возбуждаться от вида крови беззащитной жертвы. У больного ублюдка вставал только тогда, когда он резал меня ножом и бритвой, словно он — гребаный резчик по дереву, а я безмолвная заготовка. На третий месяц плена я сбилась со счета, сколько раз он отрезал от меня части: мочки ушей, ногти, ноздри, соски, просто приглянувшиеся ему кусочки моего тела. Я перестала считать шрамы на своем теле: старые исчезали, вместо них появлялись новые — Улей милосерден, в отличие от этого ублюдка. И самое ужасное, что ты даже закричать не можешь, несмотря на то, что внутри разрываешься от боли. Потому что этот урод заставляет тебя улыбаться и просить еще. И отказать ты просто-напросто не можешь.

У Дикаря от ее рассказа в жилах заледенела кровь. В воспоминаниях Тритона были рваные эпизоды о его «забавах», а теперь он познакомился с одной из его жертв лично. И он понял, что больше не может судить эту девушку за ее поступки. Каждый человек ведет свою собственную войну — и он только что увидел кусочек войны Авроры. Да и кто он такой, чтобы судить ее? Ведь он сам буквально сегодня отправил на тот свет не один десяток людей. И совершенно не испытывает по этому поводу даже маломальских сожалений.

Накатило волной гадливости и сострадания к тому, через что пришлось пройти этой девушке. И только усилием воли он подавил в себе желание заговорить, потому что понял — ей не нужно его сочувствие. Она просто хочет выговориться.

— Если бы это случилось со мной на моем первом году в Улье, я бы наверняка не выдержала и сошла с ума. Ты даже покончить с собой не можешь — у тебя нет такого права, ведь ты больше не управляешь собой. Исступленная ненависть, слепая ярость, всепоглощающий гнев где-то глубоко внутри меня достигли такой температуры, что начинают выжигать саму твою суть. Но даже их ты ощущаешь так, словно они не твои, а чужие. Словно это не тебя разрывает на части, а кого-то другого. И в тот момент, когда я увидела его окровавленный труп с обгрызенным лицом, когда я почувствовала, что мое рабство закончилось… ты даже представить себе не можешь, что я испытала.