– Как самочувствие? – поинтересовался Кильон, критически оглядывая повязки молодого человека.

– Руки я обжег, когда спускался по лестнице, но в остальном отделался малой кровью. – Аграф глянул на белые, обложенные ватой шары, в которые превратились его ладони. – Местные знатоки основ медицины твердят, что я смогу работать руками, а у меня такое чувство, что понадобятся протезы. – Он сумел философски улыбнуться. – А уж о том, делают ли сейчас протезы, я даже думать боюсь.

– Уверен, мы что-нибудь придумаем.

Куртане повезло куда меньше. Она не покидала гондолу до страшного конца, пока не выгрузили последний ящик. Кильон в этом и не сомневался.

– Она не желала уходить, пока на корабле оставался препарат, – сказал Аграф. – К окончанию разгрузки пол-«Репейницы» пылало, огнезащитная пена горячим воском стекала с оболочки. Гондолу усеяли трупы авиаторов, раненые – члены экипажа и клиношники – кричали от боли. Когда корабль выровнялся, одну из соединительных переборок заклинило. В панике мы потеряли друг друга. С «Репейницы» я выбирался, уверенный, что живых там не осталось. Подумать не мог, что Куртана до сих пор на корабле! – Аграф раздосадовано покачал головой. – Если бы только знал…

– Рассуждать так бессмысленно. Вы оба задержались на корабле куда дольше моего. Я считаю: ни одному из вас не надо убеждать кого-то в своей смелости. По крайней мере, не меня.

– Как по-твоему, Куртана поправится? Мне ничего определенного не сказали.

Кильон осмотрел безвольное тело капитана «Репейницы».

– Она просыпалась?

– Куртана бодрствовала, когда ее принесли сюда, но потом ей что-то дали, и она заснула. Она сказала, что ни в чем не нуждается, только я понял, что ей больно.

Правую руку Куртане забинтовали от кисти до локтя, левую – до плеча, голову тоже перевязали, закрыв уши и лоб. Волосы неряшливо рассыпались поверх повязки. Капитан лежала на боку, отвернув лицо от посетителей, и чуть слышно дышала.

– Это все ее раны? – тихо спросил Кильон.

– Думаю, да.

Поставив у кровати докторскую сумку, Кильон открыл ее и, пошарив по отделениям, вытащил пинцет. Он не стал будить Куртану – неизвестно, какое снотворное ей дали, – а размотал повязку на ее левой руке, чтобы осмотреть ожоги. Кожа потемнела, но Кильону казалось, что повреждены лишь поверхностные слои. С окончательным решением следовало повременить до конца осмотра. Он снял бинты, наложил стерильную мазь, которую достал из своей сумки, попросил свежих бинтов и перевязал руку заново. Потом то же самое он проделал с правой рукой Куртаны. Там местами были ожоги посерьезнее, но ничего опасного для жизни. Рубцы, конечно, останутся, но чтобы потребовались протезы… Кильон осторожно осмотрел раны на голове и вздохнул с облегчением, не обнаружив серьезных повреждений.