В последнее Мудрослава не особо верила.

И от брата отвернулась.

Шут!

Скоморох!

А если прознает кто?

– Еще дуешься? – Яр вытянулся на мягоньком диванчике, явно с трудом удерживаясь, чтобы не закинуть ноги на второй. – Да ладно тебе…

– Если кто-то…

– Не узнали же, – Яр пожал плечами. – Если уж свои не узнали, то чужие и подавно. Дурман, он на всех влияет. Как и заклятья. Люди начинают верить в то, что им говорят. И не важно, кто говорит. Так она сказала…

Мудрослава закрыла глаза, не желая видеть того, кто повел себя столь… столь безрассудно! Непозволительно! Дурман или нет, но это же недопустимо!

– А вот если ты продолжишь дуться, это могут истолковать неверно.

Мудрослава вымученно улыбнулась.

– Так-то лучше! И вообще, я говорил, что ты красавица?

– А ты… ты…

– Я твоя любимая четвероюродная сестрица по матушке, – Яр ткнул пальцем в окошко и, послюнявивши, потер. Поглядел на палец. – Ярослава…

Девица из брата вышла так себе.

Крупнолицая. Нехорошая. С каким-то дурноватым, не по-девичьи лихим взором. Просторный сарафан еще как-то скрывал слишком уж массивную фигуру, но кокошник сбился набок, а узорчатые перстеньки не могли скрыть совершенно не по-девичьи массивных пальцев.

Хотя ногти Яр накрасил.

– За что мне это? – мрачно поинтересовалась Мудрослава, испытывая преогромное желание пнуть дорогую сродственницу, которую к ней подвел опять же Древояр, в числе еще дюжины дебеловатых девок, красотой не отличавшихся, ибо неприлично цесаревне в этакий путь без боярышень пускаться.

Но и брать чересчур уж пригожих не след.

Ибо царевна должна быть краше прочих.