— Мир! Мир наступил!

Переполошившиеся караульные выскочили было к загораживающим проезд рогаткам, выставляя перед собой пики, но остановить или хотя бы притормозить охваченного миролюбием геркулеса им было не под силу. Приняв на щит острия пик, он вклинился между ними, соскочил наземь и, действуя кулаком в железной перчатке не хуже, чем палицей, в считанные мгновения разбросал опешивших стражников. К этому моменту подоспели и Вальдар с Лисом, и все прочие. Сфорца продолжал орать, точно собирался докричаться прямо до Флоренции, и те, кто пришел с ним, подхватили это слово, точно оно могло оградить от мечей и стрел. Как бы то ни было, но флорентийцы, пытаясь уразуметь, что происходит, действительно не стали пускать в ход оружие.

Когда гигант с человекообразным драконом на шлеме ворвался в шатер, украшенный гербом с пилюлями Медичи, Джованни де Биччи суматошно пытался снарядиться для боя.

— Мир! — вновь рявкнул Джиакомо, распугивая оруженосцев. — Я Сфорца, где мои деньги?

Сейчас маршал, волею святейшего престола, Джиакомо Аттендоло восседал рядом с членами синьории, облаченный в лиловый пурпуэн с золотой отделкой, делавший его и без того широченные плечи просто необъятными. На груди его красовалась массивная золотая цепь из перемежающихся звеньев, покрытых драгоценной эмалью с изображением папской тиары и скрещенных ключей, а также орденских крестов в золотом венке. Коронованный латинский крест с расширяющимися концами ясно давал понять всякому сведущему, что пред ним рыцарь военного ордена Христа — особа, близкая к престолу его святейшества.

В отличие от грозного великана, поигрывающего рукоятью кинжала, члены синьории выглядели понуро. Многим из них, представителям крупнейших флорентийских, а стало быть, и европейских банков, без лишних слов и библейских образов было понятно, что крупных и, главное, безвозвратных займов не избежать.

Не то чтобы им нравился Тамерлан, но он был далеко. Венеция же с недавних пор поддерживала миланское герцогство и, стало быть, находилась в стане врагов. Если уж она поссорилась с тартарейским дьяволом, то пусть сама и отбивается. Но…

— …И как некогда писал в послании своем апостол Павел: «Ни иудея, ни эллина», так и я говорю нынче — ни флорентийца, ни венецианца, ни миланца, ни римлянина. Ибо всякий, кто принимает Христа сердцем и душою, позабудет нынче былые распри и ополчится на своры тартарейские, как архангел Михаил, архистратиг Господень, на полчища Люциферовы. И кто примет нынче крест, тот спасется. Прочим же место в бездне, в геенне огненной подле Иуды Искариота, меж изменников и вероотступников.