Между тем Талейран продолжал говорить о поэзии, о любви и о дружбе. О том, что нет и быть не может ничего прекраснее благородной преданности и самоотверженности…
— Да, кстати, — будто вспомнив что-то, сказал он. — Я слышал, ваш друг или, вернее, побратим служит у генерала Бонапарта в эскадроне гидов?
— Верно, монсеньор.
— Думаю, он чрезвычайно обрадуется вашей скорой встрече. — Он сделал жест, демонстрируя, что аудиенция закончена. — Сейчас вы получите у секретаря письмо, которое следует доставить генералу Бонапарту, и проездные документы. Помните, никто, кроме нас троих, не должен знать не то что о содержании, а даже о существовании переданного вам послания. Будьте чрезвычайно осторожны.
— Как прикажете, монсеньор.
— У вас есть вопросы, просьбы?
— У меня дурное предчувствие, — решился я засветить краешек имеющейся у меня информации.
— Оставьте, пустое.
— И все же я чувствую — с нашей эскадрой случилось ужасное. Мы с побратимом, как говорят в России, съели вместе не один пуд соли, и если у него неприятности, я живо ощущаю их.
— Оставьте, — повторил министр иностранных дел и расслабленно отмахнулся, — в эту пору года Средиземное море тихо, англичане, как вы помните, опоздали с выходом, мамелюки, конечно, прекрасные наездники, однако век их острых сабель давно прошел, а флота они не имеют. Бонапарт высадится в Александрии и быстро приведет их к покорности. Так вот, майор, риск минимален. — Он собрался было отпустить меня, но вдруг поманил к себе пальцем. — Скажите, друг мой, а что это за история о золоте на берегах Сакраменто? Де Морней утверждал, что у вас есть карта…
Я вызвал Лиса, чтобы высказать ему все, что я думаю о его золотой авантюре, но Сергею было не до того. Он, стиснув зубы, загребал какой-то доской, точно байдарочным веслом, оседлав ствол дерева, невесть откуда взявшийся посреди моря.
—