Он обнял мальчика, крепко сжал и зашел внутрь здания, исчезнув в темноте.

Кентаро, все еще на коленях, не знал, что делать. Без приказа своего господина он был ничем. Выполнил задание, вернул наследника клана отцу… и все же потерпел неудачу. Снова неудачу!

– Встань, воин! – шепнул сзади Хаяи. – Мы должны сопровождать нашего даймё.

Кентаро с трудом поднялся, взглянул в исхудавшее лицо друга, потом перевел взгляд на Мэйко. Чувствовал, что заслуживает лишь презрения.

– Я не смог… – прошептал он.

– Ты сделал все, что нужно, – отрезал Кицунэ.

Они вошли внутрь здания, все еще пахнущего гарью, но уже понемногу восстанавливаемого.

Господин Фукуро внес Конэко в свои комнаты, уложил там сына в центре помещения. Зажег траурные желтые свечи, опустился на колени.

Вошел Кицунэ, за ним Мэйко и лишь последним – Дух. По обычаю уселись в углах зала. Горели свечи, неровный свет их дрожал, и казалось, что души предков явились в комнату, чтобы тоже попрощаться, а может быть, и поприветствовать в своем кругу господина Конэко.

– Как… как он погиб? – спросил наконец даймё.

– Умер, спасая твою жизнь, господин, – ответил Дух.

– Мою жизнь?!

– Господин Конэко… его болезни, страдания… он был Немертвым. Боги предназначили его лишь для одного: чтобы он отдал свою жизнь за спасение кого-то другого. Именно этого и хотели от него Змеи. Но он был сильнее их. И умнее. И когда пришел час выбора, он сделал правильный выбор. Выбрал тебя, господин. Выбрал клан.

Эти последние слова, хотя и должны были стать утешением, оказались последней соломинкой, которая сломала шею Фукуро.

– Ты… – его голос дрожал, – ты разговаривал с ним там… прежде чем он ушел?

– Да, господин. Он любил тебя до самого конца. Понимал… знал, что такое долг.

– Долг… долг! Его долгом было возглавить клан! А твоим – привести его сюда… живым!

– Господин… – Слезы покатились по лицу Духа. Чтобы это скрыть, он низко поклонился, коснувшись лбом пола. – Господин… скажи только слово, и я с радостью лишу себя жизни!

Тишина стояла долго, очень долго. Бледное лицо Конэко казалось почти белым в свете свечей. Нагата Фукуро дрожал, как в лихорадке.

– Кицунэ! Принеси мне мой меч и мой танто, – приказал он решительно.