О предки, как она была прекрасна. Шан Тао поднялась, каждый вдох обжигал ей горло, и поняла, что в горле у нее застряли старые молитвы.

«Предки, ниспошлите нам дождь, да прольется он жемчугом, да устремятся рыбы в соленой воде, столь же мелкие и многочисленные, как зерна риса…»

Ву Кён повернулась. В ее глазах стояли слезы. Цепь у нее на груди потемнела, но все еще сдерживала ее.

– Ты забыла, – проговорила драконица громогласно. – Время молитв минуло.

И снова бросилась на Шан Тао. Та, изможденная, отскочила – и увидела мрачный, довольный взгляд Лянлей, и тогда поняла: эту способность перескакивать через пространство мира в нее заложили хозяева – и за этой ее способностью наблюдала Лянлей, все подмечая и оценивая, как та приживется у трэллов, которые последуют за Шан Тао. Слишком медленно. Нельзя перескакивать на большие расстояния. Даже столь малое усилие чересчур ее изнуряло.

Шан Тао приникла к полу – слишком медленная, слишком слабая. Пасть Ву Кён сомкнулась над ней – и удержала ее, бессильную, дрожащую. У Шан Тао опустились руки, она повесила голову, к ней прилила кровь, вялая, тяжелая, и как бы она ни старалась подняться, она никак не могла найти опору, никак не могла все исправить… Зрение затуманилось, глаза налились кровью, все вдруг показалось ей меньше, плотнее, исказилось, потеряло форму, стало мучительно недосягаемым: огромная фигура Лянлей, злоба в ее взгляде, мерцание далекой сферы, темная дверь, она снова медленно искривлялась. Клыки дракона по-прежнему держали ее, слегка терзая плоть, грозя доставить нестерпимую боль – за один страшный, мучительный миг перед тем, как челюсти сомкнутся и все кончится. Но дрожала не только Шан Тао – она чувствовала и биение сердца самой Ву Кён, которая, обреченная, противилась своей цепи и велениям хозяев.

«Ты забыла».

– Прикончи ее, – сказала Лянлей, но с этими словами дворец снова содрогнулся: это был зов хозяев, им было пора уходить. И когда мышцы Ву Кён сжались в последней попытке ослушаться приказа Лянлей, Шан Тао, свисавшая у драконицы в челюстях, увидела, что золотистые узоры на полу высохли, и Лянлей съежилась. Шан Тао вспомнилась тревога на лице Онджи.

Боль. Он мучился болью. Как Ву Кён извивалась в агонии, сопротивляясь приказам, так же страдали и хозяева, когда отказывались следовать зову.

«Время молитв минуло».

Боль.

Они уходили. А когда ушли, осталась только Лянлей.

Они были «слабыми».

Шан Тао собралась с силами – собрала каждую частичку, все, что в ней оставалось, – и отчаянно напряглась. Ничего не произошло. Она, будто перегоревшая свеча, истощилась, пытаясь применить силу, суть которой не понимала, а Ву Кён могла выполнить приказ, что был ей отдан…