Тетушка взволнованно указала головой на кучу дров.

– Черт! Черт! Скорее в убежище!

– Это… мне? – спросил Жак.

Он подошел к стене. Тетушка одобрительно заерзала когтями по полу.

Он положил руку на дрова.

– Ладно… спасибо.

Тетушка резво взмахнула крыльями. У Жака скрутило живот. Края ее крыльев были изодраны, будто их прищемили огромные булыжники и ей пришлось их вытягивать.

Жак приблизился к ней.

– Что случилось?! Ты в порядке?

Она толкнула его кончиком крыла.

– Что это за твари? Дай мне сканнер! Мне кажется, они прекрасны.

Она похлопала его хвостом и вернулась в улей.

На протяжении следующих нескольких часов Тетушка принесла с десяток разных грузов: ткани, сухую траву, кору и прочие полезности. Жак неоднократно пытался ей помочь, но она всякий раз отталкивала его обратно в камеру, пока он не оставил эту затею.

К тому времени, как Тетушка закончила, ее чешуя окрасилась в серый. Она сложила изодранные крылья и села, тяжело дыша.

– Я знаю: что-то не так, – сказал Жак.

Она глянула на него, моргнула. Внутренние и внешние веки двигались каждое в своем ритме. Она проговорила раздраженным мужским голосом:

– Они же сожрут проклятых овец.

Иногда Жака злило, что Тетушка говорила с ним разными голосами незнакомцев, но никогда не выражала своих мыслей.

– Ну почему ты не умеешь говорить? – воскликнул он.

Тетушка подняла обе пары век и вперила в Жака тот напряженный взгляд, в котором он подозревал ее попытку обратиться к нему на своем истинном языке, каким бы тот ни был – на каком-то ином языке, кроме языка тела, цветов или имитации человеческой речи. Иногда в этом ощущалось нечто похожее на предзнаменование; иногда скала под ним дрожала, будто от неосязаемого дыхания.