– Голубые глаза у чудовища. Такого же цвета, как на портрете, – еле ворочая языком, сказал Генри. – Когда я спросил кошек, где тебя искать, они привели меня в библиотеку не потому, что там был портрет, а потому, что оттуда было видно озеро. Они даже залезли на подоконник, чтобы показать, а я не понял. Ты спас нас с Джеттом. И защитил Сердце. А в башне сказал, что мы уже виделись. Я понял, когда бежал по лестнице вниз.

Он прикрыл глаза. Внутри все горело жаром, о котором он за эти десять дней успел забыть.

– Теперь я – чудовище. Я такой же, как был, – выдавил Генри. Слезы заливались ему в рот, он даже моргнуть не мог, и они просто текли. – Но я просто… я должен был. Ты волшебник. Принц сказал, тебя звали отцом мастеров. Ты всем поможешь найти дары, научишь ими пользоваться, а это важнее, чем я один.

Алфорд неуклюже поднялся – видимо, после стольких лет в теле чудовища не сразу вспоминаешь, как надо ходить, – доковылял до Генри, сел рядом и прижал его к себе. И вот тогда Генри зарыдал во весь голос. Подарок Сиварда подошел к концу, и теперь он стал тем же, кем был до того, как Сивард его спас. Разрушителем с даром огня, уже вошедшим в полную силу.

– Знаешь, за что Джоанна ненавидит людей? – тихо спросил Алфорд. – Она никогда не могла поверить, что существа, живущие так недолго и такие слабые, могут быть более могущественными, чем все волшебники разом. Даже я за годы заключения успел забыть, на какое мужество вы способны. Спасибо, Генри. Ты достоин каждого доброго слова, какое Барс о тебе говорил.

Генри вытер нос, отстраняясь.

– Ты можешь защитить Сердце от Джоанны? Сделать так, чтобы она и Освальд не могли ему навредить? – спросил он, глядя на озеро. Вода в нем больше не была черной – на прозрачной, дрожащей от ветра поверхности плясали отблески солнца.

– Я знаю, где оно хранилось до того, как Освальд решил его использовать. Джоанна когда-то помогла Освальду достать его, но я вполне могу сделать так, чтобы ей это больше не удалось. Оно будет светить для всех, как в старые, добрые времена.

Алфорд улыбнулся ему такой сияющей, молодой и веселой улыбкой, что Генри через силу улыбнулся в ответ.

– И еще кое-что, – прибавил Алфорд, потягиваясь. – Солнце садится. После всего, что люди пережили, разбираться в темноте с последствиями погромов – не лучшее решение. Слишком уж явное волшебство мы всегда считали признаком дурного вкуса, но в такой день правила не действуют.

Он свел ладони вместе, осторожно подул, и над ними взвилось облако золотистой пыли, хотя откуда она взялась, Генри понятия не имел.