Остаток месяца я провалялся в постели, намазанный ихтиоловой мазью и обмотанный длиннейшими бинтами, как египетская мумия. Все эти дни я читал, глотая книгу за книгой, чтобы отвлечься от своего жалкого положения. Читал я то, что привезли в сундуках: Гамсуна, Пшибышевского, какие-то журналы из «новых». Последние дни я убил на перечитывание сочинений Леонида Андреева, которого я в ту пору боготворил и ставил даже выше Горького.

Встал я с этого одра мучений с твёрдым намерением влюбиться – и непременно несчастливо.

Разумеется, происхождение этой идеи было тоже литературным. Уже не помню где, но я прочёл рассказ о плодовитом литераторе, из-за врождённой болезни не покидавшем своей комнаты. Он изучил мир по энциклопедиям и научным изданиям и писал романы, пользующиеся спросом. Единственное, чего не удавалось ему изобразить, так это слова и дела любви. Как утверждалось в рассказе, это необходимо пережить самому, чтобы составить себе верное понятие. В другом месте я прочёл, что несчастные влюблённые склонны к творчеству: они постоянно пишут стихи, письма возлюбленной, рисуют её портреты etc. Я решил, что это наилучший способ разбудить дремлющие во мне способности, а также познать мир чувств.

Разумно было бы отложить влюблённость до возвращения в Петроград: там у меня был большой выбор. Но я не хотел ждать, а местный набор приличных барышень был невелик. В конце концов я остановился на Аиде Шниперсон, единственной дочери адвоката Шниперсона. С ним наша семья состояла в отношениях ровных, хотя и не тесных. Аида иногда появлялась у нас. Это была тихая, скромная девушка, рано созревшая – и, кажется, стыдившаяся этого. У неё были чёрные кудри и огромные карие глаза. Кроме того, я о ней почти ничего не знал. Я легкомысленно решил, что этого достаточно, чтобы влюбиться.

Как ни странно, но некоторых успехов я добился, хотя и не сразу. Помогла случайность: мать, беспокоящаяся о моём состоянии, настояла на том, чтобы я начал пить крепкий бульон. Это простое блюдо оказало на меня двойное действие, телесное и духовное: у меня наконец-то заработал желудок, а мысли об Идочке стали даваться с меньшими усилиями. Тогда я полностью отринул учение Льва Толстого и согласился есть варёную говядину. Желудок вовсе перестал меня беспокоить, зато образ Иды стал почти желанен.

Доведя себя таким образом до состояния, которое можно с грехом пополам назвать страстью, я решил объясниться. Это было не совсем по канону: сначала я должен был пытаться преследовать предмет своей любви, пережить холодность, избегание, пустые надежды и только после всего этого окончательно разбить своё сердце. Но разбитое сердце и было моей целью, я решил сократить себе путь. К тому же я опасался, что Ида может, по женскому обыкновению, начать играть со мной, а то и вправду увлечётся. Тогда мои планы провалятся, а сам я окажусь в глупейшем положении.