Роковое объяснение состоялось 28 августа (по традиционному стилю). Я готовился к нему четыре дня – валялся в постели и читал Гюисманса. Наконец, доведя себя до чего-то вроде умственной истерики, я собрался и пошёл.

Было тепло, пахло сухой травой. Я шёл к дому Шниперсонов, обуреваемый противоречивейшими чувствами. С одной стороны, мне было крайне неудобно. Стыд буквально пожирал меня изнутри, как в тот злополучный день в гимназии, когда я забился под парту. С другой стороны, к стыду примешивалось опасение: достаточно ли я страдаю? А когда всё случится: разобьётся ли моё сердце? И главное: польётся ли из образовавшейся трещины мёд вдохновения? Каков он будет на вкус? Что сотворю я под его воздействием? Поймёт ли моё творение публика? И тут мысли мои сворачивали на протоптанную тропинку, то есть к образам мировой славы.

Я был настолько занят всеми этими мыслями, что чуть было не упустил Иду. Она гуляла поблизости от дома и окликнула меня.

Наступил решающий момент. Сердце стукнуло, как утюг о гладильную доску. В горле образовался ком. И тут же, в одно мгновение, вспомнилось всё то, что я забыл, не сделал и не подготовил. Я почувствовал себя как легкомысленный путешественник, собирающийся покорить Эверест в купальном костюме.

Например, я вспомнил, что не продумал само объяснение. Разумеется, оно должно быть жалким лепетом, но сейчас мне не шёл на ум даже самый жалчайший лепет. Также: я не понимал, падать ли на колени. На мне были новые летние брюки, и мне не хотелось пачкать их. Кроме того, желудок внезапно дал о себе знать совершенно неприличным звуком. В общем, меня охватило расстройство совершенно не романтическое. Я почувствовал себя загнанным в какую-то щель, в тесноту. Выход из которой загораживала Аида Шниперсон.

Дальнейшее я помню как бы со стороны, будто и не я это делал. Мои ноги сделали несколько шагов. Мои руки взяли её за плечи. Мой голос довольно отчётливо произнёс – «я… мне… нам пора поговорить… ты знаешь, что такое чувство? Я люблю. Я не пьян».

Эти слова я запомнил совершенно точно, особенно «не пьян». Мне почему-то показалось, что она может принять мои слова не за лепет безумца – это вполне укладывалось в programma operative – но просто за бред пьянчуги. Меня бы это оскорбило, а оскорбление несовместимо с разбитым сердцем.

Но ничего не произошло. Девушка смотрела на меня огромными блестящими глазами и как будто чего-то ждала.

Тогда я прибег к последнему средству: дотронулся до неё рукой, ожидая негодующего крика, быть может, пощёчины или холодного требования прекратить.