Вместо этого Ида буквально повисла у меня на шее!

До этого я никогда не прикасался к женскому телу, если не считать маму и её родственниц. Но их я вовсе не считал женщинами: в моих глазах это были бывшие женщины, давно утратившие признак пола. Девушки же, как я наивно полагал, устроены точно так же, как и юноши, за исключением анатомических подробностей, необходимых для размножения. Но и о них я имел самое превратное представление. Например, о грудях я думал, что они по консистенции такие же, как грудь Серёжи или другого мальчика, то есть они представляют собой мышцы, только увеличенные. Нет, я даже знал, что это совсем не так, ибо был знаком с анатомией. Однако безотчётная уверенность в том, что, сжимая женскую грудь, я почувствую примерно то же, как если бы я сжал свою грудь или Серёжину, у меня была настолько сильной, что я и не мыслил себе иного.

Но каким же отвратительным оказалось тело Иды!

Она была противно мягкой, как дохлая лягушка. Её маленькие белые плечи были покрыты следами от комариных укусов, я чувствовал пальцами эти едва различимые вздутия, напоминающие крохотные бородавки. Груди её, тоже маленькие и жидкие, как мешочки с жёваной тюрей, буквально расплющились об меня. Мне даже почудилось, будто из них истекает что-то липкое. От неё пахло остро и гадко, как от обезьяны: грязными волосами, натёртыми подмышками, ещё каким-то запахом, об источнике которого не хочется и думать. – И поверх всего этого чувствовался почти выветрившийся, но всё равно тошнотворный аромат пачулей.

Я почувствовал, что с головой тону в какой-то липкой няше.

И в тот миг я как бы ощутил Серёжу, тело Серёжи, каким оно было тогда, в бане – гладкое, твёрдое, почти мраморное в своей рельефности, пахнущее мылом и веником. Я вновь пережил то, как я касался его щеки, выбритой до гладкой остроты, как проводил пальцем по скуле. Это был другой мир – чистый, твёрдый, мужской.

Меня как ударило. Я несколько секунд стоял в обалдении, пока Ида что-то говорила. Я видел, как шевелятся её губы, слышал звуки, но не понимал их смысла. Хорошо, что она удержалась от поцелуя: я не вынес бы этого.

Уже не помню, как мы расстались. Кажется, Аида решила, что я слегка обалдел от счастья. Помню последний жест: воздушный поцелуй и звук «чпю». Наверное, она считала его романтическим.

Ночь прошла как в тумане. Я засыпал ненадолго и потом снова просыпался от ужаса.

С запозданием я вспомнил разговоры, которые слушал, но не слышал, между мамой и тётей Агатой. Которая как раз говорила, что Аиду нужно выдавать замуж, ибо «девочка созрела». Был смутный разговор о её «романе» с каким-то «молодым человеком» и очень осторожные обсуждения того, насколько «далеко зашло дело». Мне даже вспомнилось, как тётя Агата, понизив голос – но я слышал, – говорила матери: «прелестная девушка, но за ней нужен пригляд, если ты понимаешь, о чём я», и мать растерянно кивала. О, теперь-то я понимал!