Мы лежали в кровати (супружеское ложе, не иначе), утолив на время плотский голод, и болтали. Никаких виски «Сиграмс & 7» и никаких «Отверток», хотя сообразительная Саломея сходила за бутылкой бургундского вина из запасов в кухонном буфете, так что в возлияниях в честь Бахуса мы не нуждались. У нее есть ребенок – подросток, учится в школе, но она отправила его к тетушке Джейн или Марне до понедельника. Красное вино. Ее одиннадцатилетний сын за городом. Бордовое. На стене напротив нашего пружинного Эдема висит портрет клоуна. Красное вино, бордовое.
Это трагикомичное, уродливое, разноцветное лицо. Портрет рогатого супруга? Она смеется над моей шуткой, и я вслед за ней. Мы покатываемся со смеху, лежа в кровати.
Еще вина. Бордовое, бордовое, красное вино, как та роза, что ты подарила мне, любимая, самая красная роза, я буду вспоминать, как ласкал тебя тогда, и мы лежали рядом в розовом свете твоего ночника, как два влюбленных подростка в ночи. Бордовое, красное вино, красная роза… Три долгих года я работал до изнеможения, Саломея, сооружая портал, чтобы наступила эта ночь и другие, похожие на нее; я резал текстуру света и латал ее снова и снова сто тысяч раз и наконец-то заставил ее искривиться; и потом я сказал: «Сезам, откройся!» – и вот он! яркий и ослепляющий портал, казалось, он раздвинулся, и я шагнул в него и быстро упал в прошлое. Снова и снова, и снова. Семь – я посчитал – раз. И каждый раз, Саломея, когда я возвращаюсь, мой переход случайно высвобождает меня и трансвременные силы, разрывая на куски мою пуританскую смирительную рубашку, что я обычно надеваю на работу, в церковь и в кровать. Ацетилен плавит викторианские решетки моей холодной железной камеры, пока они не растают в лужу расплавленного металла у моих ног, и я делаю шаг вперед в когда-то запретные лозы и с жадностью поглощаю сахарные грозди жизни. Бордовое, бордовое, красное вино.
Мне открывался чудесный вид на пригородный дом (в американском колониальном стиле) в тени высокой ограды, за которой я исчез, после того как кэб высадил меня и умчался прочь. К тому времени примыкавший к дому гараж на две машины уже проглотил микроавтобус женщины. Свет на нижнем этаже, который зажегся несколько минут спустя, все еще горел. Свет в окне наверху, который включили немного позднее, тоже еще горел. Последний был тусклым и еле пробивался сквозь закрытые жалюзи.