– Иван собирается вернуть входной билет, – ответил Роув.

– Чудеса, да и только.

Роув нахмурил брови.

– В этом нет ничего чудесного.

– Я имела в виду – это нелепость. Стоит ли переживать из-за какого-то несчастного билета.

Бесполезная трата слов!

Роув закрыл книгу и поставил ее обратно в книжный шкаф.

– Достоевский вас не увлекает, судя по всему.

– Мне трудно воспринимать Достоевского серьезно. Он бредил, а не писал. Возможно, это следствие эпилептических припадков… как вы думаете? В любом случае мои мысли занимает космонавт, чьи глаза – квинтэссенция утраченных иллюзий.

– Это леди Джейн отправила вас на спасательную операцию?

– Да.

– Меня не нужно спасать.

– Вас – нет, вечеринку нужно.

Роув улыбнулся. Его улыбка выделялась на лице как отдельный элемент, она была сама по себе. Он окинул взглядом гостиную, круг особо приближенных – очень важных гостей из разных деловых кругов. Люди, украдкой разглядывавшие его, смущенно отвели взгляды. Жребий брошен: этого Лазаря больше не пригласят ни на один прием.

– Я хочу танцевать, – сказала Мишель.

– …давайте.

Она взяла его за руку, и они пробрались, минуя особо приближенных, к французским дверям, ведущим в павильон. Двери были открыты, но децибелы «Децибелов» не были слышны, пока они не вошли в невидимое акустическое поле. Громкая, резкая, пульсирующая музыка теперь со всех сторон окружала их, струясь из дюжины невидимых глазу колонок. Казалось, она не имеет отношения к самим музыкантам. Все они были обнажены, а их тела выкрашены в голубой цвет. Музыканты стояли на сцене у парапета и били по струнам своих гитар.

Мишель повернулась к нему, и их тела погрузились в ритм. Совершая волнообразные движения, она произнесла, перекрикивая музыку:

– Вы танцуете так, будто никогда и не отсутствовали на Земле.

– Тело помнит движения.