— А она призналась ему в этом?

— Нет, она так и держит это в себе. В тот день она решила пройтись с ним, в результате чего довела его до самого дома. Он, оказывается, недалеко от нас живет. Вот он ей сам и рассказал, а она уже допредставила все, довымучала, так сказать, досожалела… Может быть, именно через это она пыталась раскаяться. Я не хочу ее укорять, не хочу обвинять — сам свои ошибки совершал и буду совершать. Мне просто очень хочется как-то облегчить ее состояние, только я не знаю как. А вот кого я буду обвинять, так это ублюдка ректора. Он-то прекрасно знал и на что толкает заслуженного человека, и ради кого он его на это толкает, и что для него означало курение и сигареты в особенности — не мог не знать! Никогда не поверю в какие-либо оправдания. Проклинаю его за то, что испортил жизни…

— Не надо, Аарон, — прервал его гнев Филипп, — не проклинай. Проклятье, сказанное с верой в его действенность, так же как и молитва, имеют способность материализовываться. Не клади еще одну тяжесть себе на душу.

— Но ведь он же подонок, он же…

— …шестеренка в целом механизме. Он, его собственные дети, Зубрила, ее высокопоставленные родители — это все шестеренки одного большого механизма, ни хуже, ни лучше любого из нас. Была бы у нас другая начинка, мы бы тоже заняли в нем свое место. Мы и сейчас являемся частями механизма, только другого. В принципе, одну и ту же шестеренку возможно использовать в разных механизмах, но вряд ли кто-то возьмется использовать легкую, изящную шестеренку, способствующую движению минутной стрелки, в механизме подачи патрона из магазина автомата в его патронник. Там нужны совсем другие шестерни: прочные, стальные, промасленные.

— Филипп, там нет шестеренок, — заметила Я'эль, — там пружины.

— Хм, да… верно, — согласился Филипп. — Шестеренка в автомате — это я ляпнул! — начал было смеяться он, но Аарон не унимался.

— А где же справедливость?

— Справедливость будет работать тогда, когда жизнь пойдет по схеме, которую дал отец хозяина «Закусочной». Там же будет и радость, и любовь, и удовлетворение, и, конечно же, само счастье.

— Я тоже один вопрос задам, — вмешался Саад. — Как ты думаешь, твой рассказ — он о профессоре или, скорее, о твоей маме?

— Всю жизнь для меня он однозначно был рассказом о профессоре. Сначала это был хитрый профессор — ну таким я его себе представлял, потом он стал для меня умным, мудрым профессором. Несколько дней назад это уже была история о несчастном, но благородном профессоре. А минут двадцать назад я понял, что да — это рассказ о моей маме. И опять — опять очередная история, рассказанная нами, закончилась невесело. Хэппи-энд — это не про нас, да? Ведь мы же не сговаривались о том, какими должны быть наши истории. Ведь правда, не сговаривались? Вы уже знаете откуда идет моя история, а вы, вы ведь не сговаривались, нет? — обращался он к сидевшими друг напротив друга Я'эль и Сааду.