Он открывался людям, насколько только это было возможно — и допустимо. Йешуа не забывал, что действовать нужно было в рамках закона, отсюда и оговорки, что он не хочет нарушать закон, что нужно отдавать Цезарю цезарево, но вместе с этим он призывал думать, учил людей мыслить, трезво рассуждать, подходить ко всему критически. Его ведь укоряли в совершении чудес в субботу, а он в ответ бил логикой, приводя в пример спасение овцы, упавшей в яму. Одним единственным логическим условием он поставил в тупик всех тех, кто готов был забить камнями в чем-то там провинившуюся женщину. Он открыто обличал представителей религиозного культа, предлагая постижение веры в качестве здоровой альтернативы. Однако людям было приятнее видеть все в волшебном свете. Им все же хотелось хлеба и зрелищ. Мне, кстати, сейчас тоже хочется взять еще один кусок этого мясного пирога.

Порекомендовав его всем, Филипп положил себе на тарелку хороший кусок. Все трое также последовали его примеру, после чего Я'эль взялась приготовить всем по чашке кофе.

— Всем хочется чуда. Всем хочется сказки. Все желают быть причастными к чему-то волшебному. А Йешуа пытался им объяснить, что все волшебство заложено в нас самих. «Не нарушить я пришел закон, но исполнить», говорил он. «Вы слышали, что сказано…», начинал он, «еще вы слышали…», «сказано также, что…», а после добавлял: «А я говорю вам…» — и раскрывал смысл написанного, приводил примеры, объяснял, давал почувствовать тексты на пальцах. Но людям мало было простоты, они предпочитали все усложнять и с течением времени сделали все, чтобы слова Йешуа были извращены, дела — обернуты в блестящую упаковку, а сам он — обожествлен.

— «И становится для них последнее хуже первого…»

— Точно.

— Филипп, я все жду когда ты расскажешь о том, кто именно из евангелистов опустил эпизод в пустыне. Вот, напоминаю.

— Ой, да, конечно. Интересная тема. Вообще, о жизни Йешуа говорить можно сколько угодно, как и о жизни каждого из нас. Там что ни эпизод, так со смыслом, что ни сцена — готовая постановка, драма — на каждом шагу.

Что же касается евангелистов… Я уже упомянул Матитьяху, охарактеризовав его как автора, заботящегося не только о содержании, но и о художественной, эстетической составляющей текста. В чем-то его принцип работы сходится с принципом, которым руководствовался Лукас. Интересно заметить, что только они взялись описывать события, свидетелями которых не являлись, а именно оба благовещения, рождение Йешуа и Йоханана, официально изложенные эпизоды из детства. Марк не описывал события до первой Пасхи Йешуа, да и особо не распространялся о событиях последнего года его жизни. Лично мне он видится человеком серьезным, может быть даже сухим, который не скажет лишнего, не станет приукрашивать события, которым сам был свидетелем и уж тем более не будет описывать то, чему свидетелем не являлся. Напомню, что он не входил в число двенадцати, как и Лукас, может быть поэтому он скуп на описание пребывания Йешуа в Галилее перед праздником Кущей, или о том, что происходило у его гроба, да и притчи он особо не пересказывал.