Они снова пришли сюда — заметно одичавший молодой мужчина и угасающая хрупкая девочка, и укрылись под ветками какого-то дерева. Вскоре оттуда отдалилась фигура мужчины и направилась прямиком к берегу, но не к лодке с заветной литерой, а к маленькому строению, откуда обычно исходила угроза. Две минуты ожидания за живой изгородью, и вот появляется фигура караульного.

«Только бы все получилось, только бы не сорвалось. Я должен вернуться к Малышке. С удачей или без нее. Я ей обещал…»

Чуткое ухо караульного мгновенно обнаружило источник шороха, и в сторону крадущегося Омида протянулся плотный луч света, излучаемого фонарем.

— Стоять! Не двигаться!

— Простите пожалуйста, я заблудился. Не подскажите, как мне пройти в город? Только укажите направление… Пожалуйста, не светите мне фонарем прямо в глаза: я болен, мне противопоказан прямой свет, я практически ничего не вижу, поэтому…

Ему удалось заболтать караульного и нанести молниеносный удар по голове, от которого тот рухнул на месте. Фонарь теперь слепил его глаза, совсем еще детские, не успевшие повидать все красоты даже не всего мира, а тех земель, откуда он был родом. Кровь, лившаяся из зияющей на лбу раны, заливала ему лицо, и, видимо, это заставило его начать приходить в себя от удара. Заметив это, Омид стиснул зубы и, закрыв ладонью глаза юноши, изготовился для решающего удара.

Стараясь как можно быстрее убрать тело в кусты и замести следы борьбы, Омид действовал уверенно. Немного дрожали руки, но в целом экзамен он сдал на отлично. Судя по всему, путь был расчищен, но долго это не могло длиться, и он поспешил за девочкой. Она уже спала, чему он, конечно же, не удивился. Пытаясь не разбудить ее, бесшумно пробирался Омид к заветной лодке, время от времени шепотом — а по большей части в уме — приговаривая: «Вот и все, Малышка, сейчас уплывем отсюда, поплывем домой…»

Когда он проходил мимо надежно укрытого от взглядов трупа солдата, им овладело страшное, совершенно новое чувство. В отличие от всего, что он испытывал ранее, оно не оставляло шанса обратному ходу. Он словно физически ощущал те камни, которые ложились ему на душу, почти в самую ее середину, и которые никому не дано было убрать оттуда.

«А может быть мне удалось бы ему зубы заговорить или на жалость надавить, нащупав слабое место его тонкой натуры? Но ах! — вместо этого я нащупал рукоять ножа. Но даже после этого у меня был шанс поступить иначе…»

Что-то надломилось в Омиде. Видимо, те камни, что сдавливали его душу, что-то там сломали.

«А если бы я был на его месте, и вот так же молил о пощаде, со страхом в глазах, плотно зажатых ладонью моего убийцы, сквозь хрип взывая о помощи, обещая ничего ему не делать и дать ему уйти. Что бы я стал делать, когда моя душа отлетела бы от тела через разрезанное горло? Стал бы я делать все возможное, чтобы отомстить за его деяние? — думал он, продолжая приближаться к заветной лодке, своей предательской белизной пробивающей темноту. — Прости меня парень, если сможешь — прости меня!»