У него не было ничего – лишь Каванак и камень, – у человека не было оружия и ничего другого при себе, этот человек гнался за ним. Он вспомнил тревожное лицо госпожи у Эшберна, горящие глаза детей – как он был богат, этот человек! Теперь Лиэслиа никогда не забудет этот род, когда-то презираемый им, с которым он когда-то сражался не менее отчаянно, чем сам Далъет – он убивал их, бился против их железа и тех перемен, которые они вносили в мир.

Лиэслиа боролся с ними до конца, пока у него не осталось выбора. Он был среди тех, кто превратил Аиргиди в Дун Гол, о чем ни один эльф не мог вспомнить без содрогания. Один за другим они повесили свои камни на ветви Кеннента и ушли из Элда, не находя в себе больше любви к этому миру, создаваемому людьми, и не в силах вспоминать о том, что было сделано ими самими.

Он был последним, не считая Арафели, – это случилось бессчетные века тому назад: он оставался из гордости и из чувства долга, чтобы охранять Кеннент.

«Но какая нам разница? – спрашивал он ее. – Пусть Кеннент погибнет, если гибель суждена миру. Ничто не вернется вспять, Арафель, мы можем лишь ждать… Мы закрыли дверь и запечатали ее. Что нам осталось?»

Но этот человек показал ему иное, показал яркую и краткую вспышку жизни, столь ослепительной в чередовании дней и ночей, что Лиэслиа, сам будучи вечно юным, едва ли мог это понять. И все же в этой земле сменяющихся времен года эльф выучил нечто новое: и теперь он летел, обогащенный человеческим знанием, верностью и страхом, – теперь он никогда от них не сможет освободиться. Впрочем, он и не хотел.

– Арафель! – крикнул он. Он мчался так же безумно, как это сделал бы Киран, услышав шепот дракона, который угрожал всему, что он любил.

В мгновение ока Аодан перелетал через мелких тварей, сбивал с ног более крупных, обходил корни и ветви. Дроу громоздились перед ним на огненных скакунах, на речных видоизменяющихся лошадях и прочей нечисти. Они пытались задержать его, но он был неудержим: эльфийский конь подминал их под себя, когда они цеплялись и хватались за него, он обгонял их в лунно-зеленом свете.

Всюду вокруг него боролась жизнь. То под ногами была трава, то выжженная земля и мертвые деревья обступали их, то дыхание свежего воздуха, то мутная мгла и мечущиеся всадники на черных лошадях, то и дело перемещающиеся из мира в мир. Страшным ядом были пропитаны их мечи – они отравляли людей страхом смерти, а эльфов – сомнениями и ненавистью при каждом своем прикосновении; но человек был уже мертв, а эльф отринул все сомнения.

– Вперед! – понукал он Аодана, и эльфийский скакун несся вперед, находя дорогу меж засад, мглы и тумана. Камень твердил Лиэслиа о битве, об опасности и отчаянии. – О Арафель, держись!