Именно в этот момент в кают-компании появился Фридрих фон Остен. Он стоял в дальнем дверном проеме, слегка пошатываясь. Все знали, что ему удалось пронести на борт ящик виски. Он не был алкоголиком, но на борту не было женщин, и он не мог вечно начищать свои излюбленные винтовки. У солдата-наемника на руинах Европы – даже если его приняли в Солнечную академию, и он хорошо проявил себя в Патруле, и был назначен старшим стрелком на межзвездное судно – не могло быть иных интересов.

– Вас ист? – невнятно спросил он.

– Не твое чертово дело! – огрызнулся Гуммус-лугиль. Им уже пришлось много работать вместе, и они не поладили. Столь заносчивые натуры не могли поладить.

– Тогда я делайю это дьело своим. – Фон Остен шагнул вперед, ссутулив могучие плечи; его светлая борода встопорщилась, помятое широкое лицо побагровело. – Ты снова достаешь Мигелья?

– Я могу сам справиться со своими делами, – холодно сообщил Фернандез. – Вам с пуританским чудиком лучше держаться от меня подальше.

Торнтон прикусил губу.

– Я бы не стал говорить о чудиках, – сказал он, поднимаясь.

Фернандез испуганно огляделся. Все знали, что его семья по материнской линии столетие назад стала зачинщиком Себастьянистского восстания; Эвери тихо сообщил сей факт экипажу, с предупреждением не упоминать об этом.

– Пожалуйста, Иоав. – Правительственный чиновник поспешил к марсианину, размахивая руками. – Пожалуйста, полегче, господа, пожалуйста…

– Если бы все твои придурки с перегоревшими мозгами занимались своим делом… – начал Гуммус-лугиль.

– Тут нет таких дьел, как свои! – крикнул фон Остен. – Мы все цузаменн… вместе, и я хочу применьить к фам дисциплину Патрулья! Однажды!

Ну конечно, самые неподходящие слова в самый неподходящий момент, уныло подумал Лоренцен. То, что по сути фон Остен был прав, делало его вмешательство еще более невыносимым.

– Послушайте… – Лоренцен открыл рот, но заикание, всегда проявлявшееся в эмоциональные моменты, вновь лишило его речи.

Гуммус-лугиль свирепо шагнул к немцу.

– Давай выйдем на минутку и решим это дело, – предложил он.

– Господа! – взвыл Эвери.

– Неужели? – осведомился Торнтон.

– Und du kannst auch herausgehen![13] – заорал фон Остен, поворачиваясь к нему.

– Никому не позволено меня оскорблять! – огрызнулся Фернандез. Его маленькое жилистое тело напряглось, словно готовясь к удару.