Солнечная система осталась в двух миллиардах километров позади и казалась чуть ярче самой яркой звезды в ледяном рое, когда они вошли в подпространство. Взревели двигатели, наращивая мощность до значений, на которых начинал проявляться омега-эффект. Ощущение мучительной дурноты, когда корабль с экипажем на борту выпрыгнул за пределы нормальных энергетических уровней; ночь и смятение, пока атомы перестраивались в соответствии с недираковскими матрицами. Затем тишина и непроницаемая чернота за иллюминаторами.

Это напоминало бесконечное падение в пустоте. Корабль не мог ускориться и не мог повернуться, поскольку не существовало координат, по отношению к которым он мог бы двигаться; на протяжении всего путешествия он находился вне четырехмерной вселенной. Сила тяжести вернулась, когда внутренний корпус начал вращаться по отношению к внешнему, хотя Лоренцена уже стошнило; в невесомости ему всегда становилось плохо. После этого им оставалось лишь ждать, месяц или около того, пока корабль прибудет к Лагранжу.

Шли дни, отсчитываемые часами, без каких-либо изменений: они просто ждали, зависнув в безвременье. Пятьдесят человек, астронавтов и ученых, коротали пустые часы и гадали, что ждало их по ту сторону подпространства.

На пятый день Лоренцен и Тецуо Хидеки встретились по пути в главную кают-компанию. Маньчжурец был химиком-органиком: щуплым, хрупким на вид, вежливым человечком в свободных одеяниях, тактичным с людьми и чрезвычайно компетентным в своем деле. Лоренцен полагал, что Хидеки отгородился от мира стеной из своих пробирок и анализаторов, но химик ему нравился. Ведь я и сам так поступил, верно? Я неплохо лажу с людьми, но в глубине души я их боюсь.

– …Но почему нельзя сказать, что путь до Лагранжа займет месяц? Ведь это время мы отсчитываем на борту? И это же время замерит наблюдатель на Лагранже или в Солнечной системе, от момента нашего входа в подпространство до момента выхода из него.

– Не совсем, – возразил Лоренцен. – Расчеты показывают, что бессмысленно сравнивать время, измеренное в подпространстве, со временем, измеренным вне его. Это даже не похоже на временной сдвиг в классической теории относительности. В уравнениях омега-эффекта t и t’ – два разных параметра в двух разных измерениях. Их численные значения примерно равны, однако коэффициент пересчета – это не просто число. Тот факт, что время, проведенное в подпространстве, примерно одинаково вне зависимости от расстояния – в пределах колоссального радиуса, вплоть до точки, в которой пространственная кривизна становится значимой, – свидетельствует о том, что у нас нет истинной скорости. – Он пожал плечами. – Не стану утверждать, будто понимаю теорию целиком. Таких людей единицы.