– Вот…
– Вот…
Эвери мягко отодвинул его и опустился на колени рядом с Фернандезом. Будучи психменом, он неплохо разбирался в медицине. Мелькнул нож, разрезая плоть.
Эвери мягко отодвинул его и опустился на колени рядом с Фернандезом. Будучи психменом, он неплохо разбирался в медицине. Мелькнул нож, разрезая плоть.
Фернандез ахнул.
Фернандез ахнул.
– Я не могу дышать… Madre de Dios[18], я не могу дышать.
– Я не могу дышать… Madre de Dios
, я не могу дышать.
Эвери наклонился, чтобы прижаться ртом к ране, затем выпрямился.
Эвери наклонился, чтобы прижаться ртом к ране, затем выпрямился.
– Нет смысла отсасывать яд, если он уже добрался до грудной клетки, – безучастно сказал психмен.
– Нет смысла отсасывать яд, если он уже добрался до грудной клетки, – безучастно сказал психмен.
Рорваны беспомощно столпились вокруг, словно хотели помочь, но не знали как. Глаза Фернандеза закатились, грудь внезапно замерла.
Рорваны беспомощно столпились вокруг, словно хотели помочь, но не знали как. Глаза Фернандеза закатились, грудь внезапно замерла.
– Дыхательный паралич… искусственное дыхание… – Гуммус-лугиль протянул большие руки, чтобы перевернуть маленького уругвайца.
– Дыхательный паралич… искусственное дыхание… – Гуммус-лугиль протянул большие руки, чтобы перевернуть маленького уругвайца.
– Не надо. – Эвери проверял пульс. – Нет смысла. Сердце тоже остановилось.
– Не надо. – Эвери проверял пульс. – Нет смысла. Сердце тоже остановилось.
Лоренцен не шевелился. Он никогда раньше не видел, как умирает человек. В этом не было никакого достоинства. Фернандез лежал, нелепо раскинувшись, его лицо пошло синими пятнами, изо рта стекала тоненькая струйка слюны. Ветер просочился между столпившимися людьми и взъерошил волосы уругвайца. Смерть была неприглядным зрелищем.