От игривого настроения не осталось и следа. Лишенное ориентиров сознание настойчиво обвиняло в случившемся девку.
Душу заволакивало тьмой. К князю пришла отстраненная мысль, которая в более ранние годы вызвала бы лишь омерзение. «Отец нередко пускал в расход безродных, не имеющих никакого веса слуг за гораздо меньшие повинности». Склизкая, гадкая, гнилая мысль… Сета замутило, но искореженная часть дамнара возликовала: извращенный выход был найден.
Отец нередко пускал в расход безродных, не имеющих никакого веса слуг за гораздо меньшие повинности
Даже после озера Вейриегеланг Сет неоднократно пытался образумить отца, и даже изредка удавалось уговорить простить приговоренных и отпустить. Или, хотя бы отделаться малой кровью, лишь напитав Итернитас страхом. Только он опять остался в одиночестве вместе со своими демонами. Отражение уже выдохлось и молчало, Флаум по сути — лишь пёс. Остановить было некому.
Теперь же, не желая признавать свою вину в случившимся, желая избавить брата хотя бы от паразита, подталкиваемый запиской о событиях почти вековой давности, в эмоционально опустошенной голове крутилась одна единственная мысль: «Видят Боги, я не хочу… Но она поплатится за содеянное».
Видят Боги, я не хочу… Но она поплатится за содеянное
Глава 23. Поверить не могу!
Глава 23. Поверить не могу!
— Pole't estel! [Поверить не могу!] — Джастина била мелкая дрожь. Он сидел на софе, лихорадочно схватившись в край сидения до побелевших костяшек, будто пытаясь удостовериться, что он действительно всё ещё находится в теле, и тихонько покачивался. Справиться с эмоциями не получалось. Разум, отказываясь принимать произошедшее несколькими минутами ранее, заставлял вновь и вновь возвращаться к ощущениям вырывания жизни. Интернитас не упускал случая подкрепиться этими эмоциями, добавляя внутренней боли.
[Поверить не могу!]
— Care vamme tig nin! [Не прикасайся ко мне!] — заметив, что Силавия с выражением жалости на лице протянула к нему руки, взвинтился и вскочил на ноги, отойдя от эльфийки подальше, в сторону клавикорда. Ощущение реальности снова стало исчезать. Он обхватил себя руками, будто надеясь затолкать дух обратно, если вдруг он снова попытается вылететь. Джастину казалось, что любое прикосновение прорвет незримую оболочку, и удержать жизнь не выйдет. В добавок сильно ныла поясница, подстегивая и без того расшатанное раздражение.
[Не прикасайся ко мне!]
— Ni mére- ana tulco! [Я хочу помочь!] — как можно нежнее произнесла эльфийка, понимая, что любимый сейчас не в себе, и, кажется, забыл все языки кроме родного. Из рассказа Клэр она хотя бы приблизительно могла понять, что чувствовал Аэлдулин. И было очень похоже, что князь потрепал брата гораздо сильнее, чем вампиршу тогда.