Больше ничего не происходило, и Фафхрд, отложив меч, проворчал:

– Возможно, это просто прошел дракон по пещере, где ковали мой клинок. Но туман этот мне все равно не нравится.

* * *

Головорез Джис и куртизанка Трес смотрели, как туман ползет по причудливым ланкмарским крышам, пока он не скрыл от них низкий желтый месяц и радужное сияние, окутывающее дворец. Тогда они зажгли факелы, затянули голубые шторы и принялись играть в ножи, дабы нагулять аппетит для более интимной, но тоже жестокой игры.

Трес кидала ножи вполне прилично, однако Джис мог заставить перевернуться свое оружие в воздухе двенадцать-тринадцать раз, прежде чем оно воткнется в дерево; к тому же он бросал одинаково метко и между ног, и через плечо без зеркала. Когда нож разбойника втыкался рядом с Трес, он улыбался. Девушке все время приходилось напоминать себе, что ее приятель не хуже многих других порочных людей.

Сгусток тумана, извиваясь, пролез меж голубых штор и коснулся виска Джиса как раз в тот миг, когда тот собирался в очередной раз метнуть нож.

– У тебя в глазах кровавый туман! – в ужасе вскричала Трес.

Разбойник схватил девушку за ухо и, радостно оскалившись, полоснул ее по горлу, как раз под изящным подбородком. Затем, отскочив в сторону, чтобы не запачкаться хлынувшей кровью, он ловко подхватил свой пояс с кинжалами, бросился вниз по винтовой лестнице на улицу и погрузился в теплый туман, в котором было столько же ярости, сколько сахара в крепком товилийском вине. Это было настоящее купание в ключе злобы. Джис пришел в экстатическое состояние – точно такое же ощущение он мимолетно испытал, когда туманное щупальце коснулось его виска и лишило рассудка. В голове у него замелькали образы заколотых принцесс и исполосованных служанок. Испытывая восхитительное предвкушение, он радостно пошел нога в ногу с Гнарлагом Два Меча, сразу признав в нем священного и неприкосновенного собрата по злобе, еще одного раба благословенного тумана.

Держа свои большие ладони над жаровней, Фафхрд насвистывал веселый мотивчик, доносившийся из сверкавшего вдали дворца. Мышелов, по причине тумана смазывавший клинок Скальпеля маслом, заметил:

– Для человека, которого осаждают таинственные запахи и предвещающие опасность звуки, ты вполне жизнерадостен.

– А мне здесь нравится, – заверил друга северянин. – Плевать я хотел на королевские дворы, мягкие постели и теплые очаги! На улице жизнь много смачнее, так же как и на горной вершине. Разве воображаемое вино не слаще реального? – («Ну-ну», – ухмыльнулся Мышелов.) – Разве для голодного корка хлеба не вкуснее, чем ласточкины языки для эпикурейца? Превратности судьбы делают аппетит сильнее, а взор острее.