– А это слова обезьяны, которая никак не может дотянуться до яблока, – сказал Мышелов. – Если б в этой стене вдруг отворилась дверь в рай, ты бы бросился в нее очертя голову.

– Только потому, что я еще не бывал в раю, – отмахнулся Фафхрд. – Разве не приятнее нам слушать музыку, играющую на обручении Иннесгей, отсюда, чем тереться среди гостей, прыгать вместе с ними, находиться в шорах их светских обычаев?

– Сегодня ночью в Ланкмаре многие терзаются от зависти мукой мученической, слыша эти звуки, – мрачно ответствовал Мышелов. – Я не такой глупец и так уж не терзаюсь, а просто по-умному завидую. И ответ на твой вопрос будет: «Нет».

– Сегодня гораздо приятнее быть дозорным у Глипкерио, нежели одним из его изнеженных гостей, – не унимался Фафхрд, ударившись в поэзию и не слушая Мышелова.

– Ты хочешь сказать, что мы служим Глипкерио добровольно? – громко осведомился тот. – Это верно, у свободы всегда есть и горькое зерно: за нее никто тебе не платит.

Фафхрд, рассмеявшись, пришел в себя и чуть ли не сконфуженно сказал:

– И все же когда стоишь в дозоре, когда ты каждую секунду настороже – в этом что-то есть. Мы же делаем это не за плату, а ради собственного удовольствия. Когда человек попадает в тепло и уют, он становится слепым. А здесь мы видим город и звезды, слышим шорохи и топот самой жизни, мы, словно охотники в каменном лесу, напрягаем все наши чувства, чтобы…

– Умоляю, Фафхрд, не нужно больше никаких дурных предзнаменований, – запротестовал Мышелов. – Сейчас ты скажешь, что по улицам уже крадется чудовище и, истекая слюной, предвкушает, как начнет пожирать Иннесгей и ее подружек, а может, и одного-двух принцев с мечами – на закуску.

Фафхрд серьезно глянул на приятеля и, устремив взор в густеющий туман, ответил:

– Когда буду окончательно в этом уверен, я дам тебе знать.

* * *

Братья-близнецы Крешмар и Скел, профессиональные грабители и убийцы, вломились в лачугу к некоему старому скряге как раз в тот момент, когда его убогого жилища достиг туман с красными прожилками и проник внутрь. Быстрее, чем честолюбец, внезапно приглашенный на пир к королю, доедает последний кусок и допивает последний глоток на семейном обеде, эти двое закончили свое грязное дело. Крешмар аккуратненько проломил скряге череп, а Скел тем временем забрал единственный кошель старика, уже начавшего превращаться в труп. С болтающимися на бедрах мечами они решительно вышли на улицу, в туман, и двинулись бок о бок с Гнарлагом и Джисом в этой бледной и почти осязаемой субстанции, которую было не отличить на первый взгляд от речного тумана, но которая отравляла их настолько неумолимо, словно была облачным белым зельем убийства и разрушения, напрочь смывавшим с них естественные страхи и предубеждения и обещавшим множество трепещущих и весьма выгодных жертв.