Раздававшиеся сзади крики внезапно сделались громче, когда преследователи свернули в аллею, но Фафхрд и Мышелов бежали не слишком быстро. Было несомненно, что их противники потратят значительное время на разведку и осаду пустого шатра.

Друзья вприпрыжку пробежали сквозь окраины спящего города к своему лагерю, хорошо спрятанному вне городской черты. Их ноздри втягивали холодный, бодрящий воздух, стекающий вниз, как через воронку, через самый удобный перевал в скалистой цепи гор Пляшущих Троллей и отделяющих Землю Восьми Городов от обширного плато Стылых пустошей, лежащего на севере.

– К несчастью, эту старую даму прервали как раз тогда, когда она собиралась сказать нам что-то важное, – заметил Фафхрд.

Мышелов фыркнул:

– Она уже спела свою песню, да только в итоге – ноль.

– Интересно, кто были эти грубые ребята и какие у них были мотивы? – спросил Фафхрд. – Мне показалось, что я узнал голос того пивохлёба Гнарфи, который чувствует такое отвращение к медвежьему мясу.

– Кучка подлецов, которые вели себя так же глупо, как и мы, – ответил Мышелов. – Мотивы? С таким же успехом их можно приписать овцам! Десять болванов, следующие за главарем-идиотом.

– Тем не менее, похоже, кто-то нас не любит, – высказал свое мнение Фафхрд.

– А разве это новость? – отпарировал Мышелов.

2 Звездная пристань

2

Звездная пристань

Ранним вечером, несколько недель спустя, серые облачные доспехи неба отлетели на юг, разбитые вдребезги и тающие, словно под ударами палицы, которую окунули в кислоту. Тот же могучий северо-восточный ветер презрительно сдул до того неприступную стену облаков на востоке, открывая мрачно-величественную гряду гор, тянущуюся с севера на юг и резко вырастающую из плато Стылых пустошей, расположенного на высоте двух лиг, – словно дракон длиной в пятьдесят лиг вздымал свою утыканную шипами спину над ледяной гробницей.

Фафхрд, не новичок в Стылых пустошах, рожденный у подножия этих гор и в детстве немало полазивший по их нижним склонам, перечислял их названия Серому Мышелову. Два друга стояли рядом на покрытом хрустящим инеем восточном краю впадины, в которой они разбили свой лагерь. Впадину эту уже затопила закатная тень, но солнце, садящееся за их спинами, еще озаряло западные склоны главных вершин, которые называл Фафхрд, – озаряло их не романтическим розовым сиянием, а скорее чистым, холодным, вырисовывающим все детали светом, так подходящим к страшной отчужденности гор.

– Посмотри как следует на первый большой подъем на севере, – говорил Фафхрд Мышелову. – Эта фаланга угрожающих небу ледяных копий с проблесками темного камня и сверкающей зелени зовется Пила. Дальше вздымается гигантский одинокий клык, словно сделанный изо льда и слоновой кости и неприступный по любым здравым оценкам, – его называют Бивнем. Еще один неприступный пик, еще более высокий, южная стена которого – отвесный обрыв, взмывающий ввысь на целую лигу и отклоняющийся наружу у острия вершины: это Белый Зуб, верный пес Великаньего плоскогорья, где погиб мой отец.