Нину больно ткнули сзади прикладом, едва не поломав рёбра. От новой боли она всхлипнула, но не заплакала, только дыхание вернулось. Сцепила зубы, когда её поволокли куда-то в сторону бывшего правления колхоза. Грузовичок полыхал вовсю, вокруг, крича, суетились немцы - без курток, в одной только серой форме. Мыши на морозе. Один из них скакал, припадая на ногу, в одном сапоге. Не успел обуться, бедолага, давай теперь по русским снегам прыгай.

  Полицаи заволокли Нину в сени, бросили с размаху на пол. Сытый усатый Агафон, посмеиваясь, поставил ей ногу на спину, как любят позировать охотники с убитой добычей.

  Но она была пока жива. Она - и я вместе с ней.

  Кто-то над нами пролаял короткую фразу по-немецки. После секундной задержки, словно сигнал отстал немного, раздалась русская речь, лениво-барственная:

  - Господин Крюгер спрашивает, кого вы изволили поймать.

  Агафон убрал наконец ногу, видимо, попытался встать по стойке "смирно". Нина немедля вывернулась, ужом крутанулась на полу, пытаясь вскочить.

  Ничего, конечно, не вышло: удар сапогом в грудь - теперь ребрам точно конец! - отбросил её в угол. Я чувствовал всё вместе с девушкой: удары, боль, бессилие и жгучую ненависть.