Агафон хмыкнул и потащил Нину за собой словно вещь, не обращая внимания ни на что. Мне оставалось только молчать - да и не мог я ничего сказать, не мог сделать. Такой вот бессильный гость внутри, толку меньше, чем от глистов.

  Возле крыльца в окружении смеющихся немцев лежал мёртвый Петруха. Расстёгнутая телогрейка, заляпанная чем-то тёмным, блестящим в свете фонарей, была прострелена десятки раз, лицо разбито.

  - Это и был твой соучастник? - сплюнул переводчик. - Недостойные методы ведения боевых действий, терроризм. Вы, большевики, как были бандитами, так и остались.

  Нину поволокли куда-то по снегу, за ней даже не следы оставались, а две борозды, будто тащили уже мёртвое тело. Но она была пока жива, она - и я с ней.

  На стене дома старосты темнело пятно неудавшегося пожара, словно пламя лизнуло брёвна и решило погаснуть сразу. Такая вот диверсия... Видимо, сразу заметили и потушили. Или соседи всполошились, или патруль на Петрухино горе рядом проходил. В снегу возле спалёнными спичками валялись цилиндрики отстрелянных гильз.

  - Вон туда, на фонарь! - выслушав приказ капитана, сказал переводчик. - Чтобы всем хорошо видно было. Чтобы жители деревни знали, чем грозит непослушание распоряжениями оккупационной власти великого фюрера.

  Агафон вместе с вернувшимся напарником споро соорудили петлю из верёвки, потом неведомо откуда взявшийся ловкий мальчишка, подросток, залез на столб и привязал орудие казни.