Дербник скривил губы, недовольный, что старший сокол указал на его промах. Кобчик хмыкнул и укорил Сапсана:

– Ты старший да мудрый, мы рядом с тобой птенцы ещё, не зазорно растеряться.

– Не зазорно, говоришь? – пророкотал рослый седоволосый Сапсан. – Забыл, почему Кречет нас сюда позвал? Потому что Пустельга, как ты говоришь, уже растерялась. И что с ней? Нет её! Нет одной из нас!

– Так что делать будем? – прохрипел я. И без того я был не слишком красноречив для княжьего гонца, а теперь, в этом гнезде, после поминального обряда, после небольшой сокольей склоки и вовсе вылетело всё умное из головы, если там было что, а горло высохло.

Четверо соколов обернулись на меня, и я поднялся с пола, заходил по гнезду кругами, как зверь на привязи. Так и думалось лучше, и не так остро впивались взгляды моих товарищей, для которых я стал дурным вестником.

Честно, я уже сомневался, что в этом совете была необходимость. Думал, зря с мест сорвал, зря позвал, зря гнездо занял. Ну что я сказал им такого, что не вместили письма? Пару фраз добавил разве что. Неужели не справились бы без этого? Неужели и так не поняли бы, что я прошу всех моих братьев быть ещё осторожнее, чем прежде? Что дорожу и боюсь за каждого, как за самого себя?

Первым встал Сапсан. Рослый, широкоплечий, в ладном сером кафтане, он сам выглядел как князь. Подошёл ко мне и обнял крепко, аж кости захрустели. Я опешил, выдохнул рвано, а Сапсан прогудел над ухом:

– Ты всё правильно сделал, Кречет. Ты дивный сокол, каких мало было. Я благодарен тебе и за письмо, и за то, что кинул соколий клич. Мы все должны быть вместе, когда по землям катится лихо. Ты мудр, и я горжусь тобой.

Сапсан выпустил меня из объятий, сделал шаг назад и положил руку мне на плечо – жест, означающий соколью силу и поддержку. На другое плечо легла ладонь Дербника, до груди дотронулся Кобчик, до спины – Чеглок, и так мы замерли, как четырёхлепестковый цветок со мной вместо сердцевины. И каждый, я знал, каждый из нас в тот момент чувствовал себя больше соколом, чем когда скакал с княжьими посылками-приказами через вьюги и ливни, по бескрайним полям и лесам.

Да, нам необходимо было встретиться, заглянуть друг другу в глаза и сказать, что и впредь остальные будут являться по зову одного, а коли кого из нас не станет – оплакивать и поминать, чтя все обычаи.

Чуть позже мы развеяли прах Пустельги вокруг гнезда, на том и разлетелись.

* * *

В день сокольего совета мне думалось, что ничто не в силах нас разлучить. Нет во всём мире такого лиха и такой хвори, что разрушили бы соколье братство. Да, Пустельгу убили зверски, и нам трудно будет понять, кто за этим стоял, но мы пятеро казались тогда друг другу чем-то неприкасаемым, незыблемым, как пять священных дубов в саду Золотого Отца.