Ноги мои подкосились, и я тяжело опустился на стул. Криво выведенные строчки стояли перед глазами, даже когда я до боли, до алых вспышек зажмурился.

«Руки отрублены и привязаны к шеям покойных».

«Лица и тела иссечены в лохмотья».

Это же братья, мои соколиные братья! Крутилось, крутилось бесконечно в голове: как, кто, за что?

Меня мутило от неприятия, от горя, от ненависти. Но сильнее всего – от страха. Да, на первое место из всей мешанины чувств вышел именно страх, ледяной и чистый, такой, что мешал даже пальцами шевелить. Нас кто-то истреблял. Не просто польстился на всадницу-Пустельгу, не забавы ради отрубил красивой женщине руки. Нет, кто-то умышленно избрал своей целью соколов, выслеживал, высматривал и безжалостно карал – теперь это стало ясно как день. Неясно только, кто и за что, как вообще можно было покуситься на незыблемый символ Княжеств.

Никогда не думал, что меня может обуять настолько яростный страх. Трое убиты, ещё трое остались, и я – один из живых. Пока живых.

Только сейчас я в полной мере понял, как мне дорога моя жизнь, пусть кому-то она кажется пустой, пёсьей, никчёмной, к князю привязанной. Я не хотел с ней расставаться, совсем не хотел терять свою свободу, свои крылья, свой ветер и дороги, разбегающиеся и путающиеся под ногами.

Я попросил полную братину крепкой браги, не обращая внимания на протестующие крики Игнеды и Огарька. Мне необходимо было залить хмелем горе, ярость, а в особенности – страх.

Я пил весь вечер напролёт. Лакал прямо из братины, как из корыта, не боясь замочить бороду, не обращая внимания на липкие капли, стекающие по подбородку, по шее и ныряющие под рубаху. Я ничего не видел, ничего не слышал – заливал хмелем и глаза, и уши, и мысли, зная, впрочем, что зря теряю бдительность, но ничего поделать не мог.

Никогда не думал, что так дорожу своей жизнью. Не думал, что буду настолько бояться её потерять. Мне что-то говорили – я едва-едва различал голоса Игнеды и Огарька, чувствовал, что они хватают меня то за руки, то за плечи, что-то от меня хотят, но я только отмахивался от них, как от слепней, прикрикивал и продолжал пить, даже когда в животе не осталось места.

* * *

Не стану рассказывать, как я себя ощущал, когда открыл глаза среди ночи. Вокруг стояла такая темень, что я даже порадовался, если в моём положении вообще была уместна хоть мало-мальская радость: любой свет немилосердно резанул бы по глазам, разжигая в голове костёр боли.

Я захрипел, едва ворочая распухшим языком, и тут же мне в руку сунули кружку с водой. Лучше бы, конечно, раздобыли пенного, но и вода пришлась кстати. Пока я пил, слышал, как в темноте возятся мои спутники и шипят друг на друга, споря о чём-то злым шёпотом.