Бессильно опустив руку с опустевшей кружкой, я наткнулся на что-то косматое, мягкое, а потом в ладонь ткнулось тёплое и влажное: Рудо сонно лизнул меня и вновь опустил голову на лапу. Спал у моего ложа – значит, не оставил, не дал увести себя в хлев или на псарню. На краю гудящих неповоротливых мыслей мелькнуло: а медвежонок, любопытно, где? И тут же ответом раздалось тоненькое ворчание. Значит, все здесь собрались, шельмецы…

– Кречет, – послышался голос Игнеды. – Ты меня слышишь?

– Я пьян, но не глух. Где мы?

– Где нам быть? – отозвался Огарёк. – Где ты напился, там и упал, дальше еле-еле дотащили тебя, здоровенного.

Игнеда зажгла свечу. Резануло рыжим огнём по глазам, и я зажмурился, сжал переносицу щепотью. Разомкнул веки медленно, привыкая, и осмотрел комнату, с трудом поворачивая чугунную голову.

Пёс с медведем свернулись у кровати, Игнеда с Огарьком сидели на скамье напротив оконца с закрытыми ставнями. По тому, что меня уложили на единственную кровать, я понял, что мною дорожили – даже княгиня уступила ложе пьяному, а могла бы распорядиться, чтобы меня оставили на полу. В груди моей стало чуть теплее.

– Кречет, – снова позвала Игнеда, уже тише и ласковее. Я снова прикрыл глаза, поэтому удивился, когда почувствовал, что она села на кровать и опустила ладонь мне на ногу. – Как ты, соколик?

– Как перебравший с брагой, у которого убили двоих братьев, – буркнул я. Мне хотелось отоспаться, а не отвечать на глупые вопросы.

– Отстань от него, молчи лучше, баба, – едко посоветовал Огарёк.

Игнеда фыркнула и переложила руку выше, на коленку, поглаживая меня через одежду.

– На вот, я травок попросила заварить, чтобы легче тебе стало. Выпей, соколик.

Она сунула мне новую чашку, чуть тёплую, от которой пахло мерзко, как от подгнившего сенного тюка. Я заставил себя выпить эту дрянь: если буду валяться похмельный ещё до утра и часть дня, то от этого точно никому лучше не станет. И так слабину дал, сломался, чуть-чуть Игнеду не довезя, но у меня была веская причина.

– Лучше тебе? – спросил Огарёк.

Я отшвырнул пустую чашу и откинулся на подушку.

– Скоро станет. Не бойся, утром всё равно дальше пойдём, как бы мне ни было.

– Бедный, бедный соколик, – продолжала мурлыкать Игнеда. – Натерпелся всякого, настрадался. Ничего, я тебя утешу. Одному-то тяжело, а сам молодой, красивый… И мне нелегко. Не будешь, небось, противиться. Я же вижу, как ты на меня смотришь…

После пойла у меня чуть просветлело в голове, и я учуял, что от Игнеды тоже отчётливо тянет хмельным. Ох уж княгиня ясноглазая, что же, оплакивала моих братьев-соколов или от скуки набраться решила?