В последнее время в мою жизнь пришло слишком много писем, и ни одно из них не принесло мне добра.

– Тебя видели, сокол. И княгиню узнали. Кругом больше глаз, чем ты думал, и отнюдь не каждый в Княжествах уважает и чтит тебя так, как ты на то надеялся. Много желающих подрезать соколиные крылья, и далеко не один донос получил Страстогор, когда Игнеда пропала. Князь всё знает, Кречет. Он-то меня и послал. Когда мы встречались в прошлый раз, я подозревал, но не был уверен. Но недавно получил любопытную записку… А теперь вижу всё своими глазами.

Я продолжал смотреть в бумагу. Дорогая, с печатью, с филином и размашистой княжеской подписью. Отречение. Я слышал, что бывало такое много лет назад, что князья отрекались от своих соколов, но это скорее сюжет для легенды, побывальщины, чтобы скоморошьи ватаги и баяны развлекали народ в праздники на площадях. Сокола вырастить дорогого стоит, соколы ценны, соколы неприкосновенны, и чтобы взять да отказаться от собственного сокола, которого ты сам воспитал и взрастил… Для такого нужна веская, очень веская причина, какую даже придумать трудно.

Да что там придумывать? Сам ведь знал, что наворотил такого, что и головы не сносить.

Ох уж Игнеда, ох уж погибель моя.

– Страстогор поймёт, что был неправ! – выкрикнул я горячее, чем ожидал. – От соколов просто так не отречься! Мы – мощь и сила, мы – княжья воля, княжья гордость!

– Тобой он уж явно не станет больше гордиться. Ты не исцелил княжича. Не нашёл скоморошьего князя. Зато увёл у него жену. Как думаешь, Кречет, сколько твоего самовольства ещё стерпел бы Страстогор?

Перед глазами у меня потемнело. Прав, прав, сволочь. Меня словно сжало в тиски: горло сдавило, голова наполнилась болью, в грудь вернулась невыносимая тяжесть. Вот и всё, вот и бесславный конец сокола Кречета, а вместе с ним – и княгини, и невинного паренька из Мостков. По макушкам елей прошелестел ветер, но не такой, что напускают нечистецы, а обычный, свежий осенний, последний, наверное, какой я ощущал в своей жизни.

Я не хотел умирать. Но и терять уже было нечего.

Стремительным, нечеловечески молниеносным движением я вынул из сапога несколько звёзд и метнул веером, не заботясь особо о том, попадут они по ногам или вспорют шеи. Краем глаза я видел, что Рудо прыгнул вперёд, погребая под своим могучим телом сразу двоих дружинников. Я не слышал криков: в ушах у меня оглушительно стучала кровь, как стучит, наверное, у зверя, попавшего в силки.

Казима не понял ничего, когда я рванул к нему и одним махом вонзил кинжал ему под челюсть. Струя крови брызнула мне прямо в лицо, Казима захрипел и рухнул наземь, скребя пальцами по шее.