Трегор замолчал, глядя на курганы и домовины, а я искоса посматривал на него. Вот он, скомороший князь. Тот, кого Страстогор приказывал мне убить. Тот, кого я сам думал убить, виня его в Мори и во всех моих бедах. Тот, басни о котором ходили по всем Княжествам. Двухголовое чудовище. Кошмар всех Княжеств. Я положил руку Трегору на плечо.

– Милита гордится тобой, князь. Что же, повторишь свой подвиг? Попросишь у водяного ещё камней?

Он посмотрел на меня необычайно серьёзно.

– Попрошу. И тебя тоже попрошу: поедешь со мной? Поможешь?

Я слабо улыбнулся и качнул головой.

– Чем же я смогу помочь? У тебя – меченые, которым не страшна больше Морь. Ты наворожишь лёгкие пути, а твои меченые разнесут порошок из камней туда, где он нужен. Вам поможет само время – зимой не так разносятся хвори, и новых заболевших не прибавится. Вы прослывёте великими волхвами, такими, что слава Истода быстро померкнет. И больше никто не посмеет ни в чём винить гильдию Шутов. А потом, когда Княжества вылечатся, приходи ко мне в Горвень. В тереме отыщется место для двух князей.

– И всем другим меченым предложу место в гильдии. – Трегор встал с земли и протянул мне руку. – Что же, Кречет-Лерис, решено. Жди меня, когда прогоню хворь с наших земель.

Я поднялся, и мы с Трегором обнялись, как давние друзья.

* * *

Скажу по правде: мне было боязно идти на поводу у Нилира, не зная точно, желает он мне добра или зла. Но вид сирого терема не выходил у меня из головы. Страшно, страшно решать, но что-то подсказывало мне: промедление может обернуться ужасным. Я решил, что стоит попробовать, а там будь что будет, на всё, в конце концов, воля Господина Дорог, и я понял уже, что бесполезно с ним бодаться.

Но сперва у меня было другое дело.

Всё время, что мы ехали из Топоричка и находились в Горвене, я гнал мысли об Огарьке, потому что если бы впустил их в голову, то тут же забыл обо всём другом и бросился бы в лес, проверять, как он там.

И сейчас, скача обратно, я только и думал: жив или уже нет?

Нас с Рудо обнимало холодом, я не гнал пса, не торопил особо, чтобы не перетрудить, а сам мчался мыслями скорее и скорее. На мне не было тёплой одежды, только дорожные штаны с рубахой и привычный плащ с заплатами, но мне нравилось, как меня бодрила стужа, как выгоняла весь сор, всё лишнее, тяжёлое. Прочь из сердца, прочь из головы. Нет в моей жизни больше места обидам, сомнениям и тоске. Мне казалось, что крылья сами собой вот-вот вырастут из спины, взамен сожжённых.

Мы скакали целый день. И с каждым часом скачки, с каждым часом на морозном ветру, под снегом, я чувствовал себя легче и легче, зато когда впереди зачернела кромка леса, где я оставил Огарька, беспокойство вновь обрушилось на меня.