Город заметно опустел. Меня ошеломило, как мало людей осталось в посаде и как плохо выглядели выжившие. Пока мы с Игнедой мотались по лесам, пока я пьянствовал и жалел себя, мой любимый Горвень боролся со страшным моровым поветрием и почти проиграл битву. Тут и там чернели свежие холмы: низкие, наспех насыпанные, громоздящиеся один рядом с другим, будто мёртвых стало столько, что могильники уже не умещали всех почивших. От пары заколоченных изб несло так, что грудь сжималась сама собой, лишь бы не вдыхать этот смрад. Сгоревшие избы тоже были, целые слободы даже, и мне больно было думать о том, что здесь творилось. От речки Горлицы скверно пахло, и мыльни, верно, больше не качали оттуда воду журавлями, даже печки в мыльнях не топились.

– Тоже на мой народ сваливали? – спросил Трегор Нилира.

– Сперва винили гильдию Шутов, верно. Но потом поняли: мёртвые твари не похожи на меченых. И только некоторые догадались, что безликие – это сражённые Морью и поднятые чьей-то злой волей. Мне пришлось поломать голову и изъездить немало городов, чтобы сложить картинку из кусочков. Старый умирающий волхв подтвердил, что за всем стоит Истод, что он хочет власти над всеми Княжествами и что только он знает, как остановить Морь.

– Не только он, – сказал Трегор. – Я тоже знаю. Я боролся с первой Морью в шестнадцать и преуспел. И здесь помогу, лишь бы очистить имя моей гильдии.

В детинце дела обстояли не лучше, чем в посаде. Колокола святилищ выкрасили чёрным и языки их сковали цепями, чтобы случайный ветер не потревожил, не нарушил тяжёлую скорбную тишину. У входов в святилища толстым слоем лежали можжевеловые и еловые ветки – видно, там лечили больных, так же, как и в первую Морь. Пропали с улиц лоточники и блудницы, пропали кузнецы, гончары и праздный люд, только редкие волхвы мелькали, прижимая к себе пучки бесполезных трав.

– Они только хуже делают, – осудил Трегор. – Носят хворь на одежде от дома к дому. Если б ещё была польза от их трав, так нет ведь.

Воздух висел душным облаком, пропитавшись запахами дёгтя, хвои, гари и смерти. Я жалел, что не умею призывать ветер, не могу навлечь сюда бурю, которая выстудит, выдует застоявшиеся запахи.

Зато терем снаружи остался в точности таким же, каким я его видел в последний раз. Высился посреди княжьего двора, гордый, величавый, но без вычурности и показной пышности. Я на минуту замер перед ним, борясь с раздирающими меня чувствами. Здесь я рос. Здесь всему учился, что умею. Считал домом, был привязан до такой степени, как сокол может быть привязан к месту. Терем и Страстогор всегда были для меня одним целым, тем, что первое всплывало в памяти, скажи кто-нибудь: «Горвень» или «Холмолесское княжество», а теперь я смотрел и представить не мог, что князя нет в тереме и что никогда он туда не вернётся.